ГЛАВА 8: ВЛАСТЬ И ПОКОРНОСТЬ

Пальцы Корвина на горле виконта сжались еще на волос.

Джулиан Олфорд издал утробный, булькающий хрип. Его налитые кровью глаза вылезли из орбит, уставившись в ревущее черное жерло ущелья за перилами. Ноги аристократа в намокших замшевых ботфортах судорожно молотили пустоту в трехстах саженях над каменным дном пропасти; снежная крупа хлестала по его голой, лишенной парика макушке, залепляя рот, из которого пузырилась розовая сукровица.

— Корвин, — голос Марты прозвучал спокойно, перекрывая свист бурана. — На камни его. Живым.

Лорд Черного Пика не сразу повернул голову. Багровый жар, тлевший под пластинами обсидиановой чешуи на его шее и висках, вспыхнул яростнее, обжигая морозный воздух. Челюсти Корвина свело судорогой, клыки удлинились, царапая нижнюю губу. Зверь внутри него требовал одного: разжать пальцы и слушать, как визжащий комок кружев и костей бьется о базальтовые ребра утеса.

— Он коснулся тебя, — пророкотал Корвин. Рокот сотряс каменный карниз над их головами. — Он сдохнет здесь.

— Мертвый виконт стоит ровно столько, сколько весит его падаль, — Марта сделала шаг вперед, не боясь исходящего от мужа зноя, и положила ладонь на его напряженное чешуйчатое предплечье. Камень под ее пальцами был горячим, как кузнечный шлак. — А за живого мы стребуем с либерштадтского казначейства полный расчет по рудным векселям до последнего золотника. Швырни его на пол.

Корвин шумно втянул воздух через оскаленные зубы. Мышцы его спины бугрились под вороненой кирасой.

Одним рывком он сорвал Джулиана с перил, втащил обратно на галерею и с размаху приложил о базальтовые плиты.

Тело виконта ударилось о камень с глухим, чавкающим звуком. Джулиан зашелся сухим кашлем, свернувшись на обледенелом полу в жалкий эмбриональный комок, прижимая раздробленное плечо к груди и пачкая серый базальт темной кровью из разбитого носа.

Корвин шагнул к нему. Носком тяжелого сапога он подцепил ножны с парадной шпагой Олфорда, сорвал их с шелковой перевязи и поднял оружие в воздух.

Клинок из толедской стали, украшенный гравировкой и золоченой монограммой королевского двора, тускло блеснул в свете факелов. Корвин перехватил сталь за кончик и эфес, упер клинок в свое колено, закованное в железо, и резко свел руки.

ТРЕСК.

Закаленная полоса переломилась пополам с сухим визгом лопнувшей струны. Острые обломки посыпались на лицо скулящего виконта.

Тяжелая дубовая дверь галереи с грохотом распахнулась. На террасу выскочил сотник Курт с обнаженным горным палашом, а за его спиной — шестеро мечников в кольчугах и шерстяных коттах с натянутыми арбалетами наперевес.

— Милорд! — рявкнул Курт, оценивая обстановку одним взглядом ветерана. — Мы слышали шум! Столичные шевелятся?

— Забрать, — Корвин ткнул чешуйчатым пальцем в извивающегося на полу Олфорда. — В самый глубокий карцер нижнего яруса. Туда, где со стен капает вода. Забить в колодки по рукам и ногам. Его офицеров связать, отобрать кинжалы и запереть в караулке до рассвета. Если кто-то из них дернется к оружию — рубить сухожилия на пятках.

— Слушаюсь, лорд! — осклабился старый сотник.

Двое мечников подхватили обмякшего, хрипящего Джулиана за воротник и полы разодранного бархатного камзола и потащили по каменным плитам, оставляя за собой широкий кровавый след.

В глубине коридора, у дверей трапезной, показались круглые лица барона фон Штольца и перепуганных секретарей. Старый ревизор, увидев окровавленные обломки шпаги и влачащегося по полу королевского комиссара, издал тонкий, петушиный писк, подобрал полы плаща с горностаем и бросился наутек по коридору. Следом за ним с топотом неслись писцы. Через несколько секунд из гостевого крыла донесся отчаянный грохот задвигаемых дубовых засовов и скрежет мебели, которой столичные гости баррикадировали свои двери.

Марта посмотрела на удаляющийся конвой, оправила рукава своего синего бархатного платья и повернулась к Корвину:

— Пойдем в покои. Нам нужно говорить.

Корвин ничего не ответил. Он развернулся, чеканя шаги по базальту с такой яростной силой, что казалось, плиты крошатся под его подошвами, и зашагал к винтовой лестнице донжона.

В господской спальне верхнего яруса царил удушливый, лихорадочный зной.

Очаг из дикого камня полыхал так, словно в него плеснули горной смолы. Но тепло шло не от дров: оно исходило от лорда Вальдера, метавшегося по комнате, как пойманный в клетку хищник.

Корвин сорвал с себя кирасу. Тяжелый панцирь из вороненой стали с грохотом врезался в угол, пробив обшивку дубового ларя. Следом полетели кованые наручи и пояс с боевым топором.

Трансформация не отступала. Напротив, унижение от присутствия столичных слизняков, запах чужого мужчины рядом с Мартой и въевшаяся в кровь ярость предков взвинтили зверя до предела.

Черные пластины обсидиановой чешуи покрывали уже не только шею и скулы. Они сползли на грудь плотным, бугристым панцирем, заковали правое плечо, оплели ребра до самой поясницы. Чешуйки вибрировали, издавая сухой, зловещий шелест; из-под их краев сочился тонкий, горячий дым, пахнущий серой и раскаленной рудой. Зрачки Корвина превратились в узкие вертикальные нити, сквозь которые полыхало безжалостное янтарное зарево.

— Я вырежу их конвой до единого человека, — рычал он, шагая от стены к стене и сжимая кулаки так, что кости трещали. — Я спущусь в Либерштадт. Подниму гарнизоны всех семи перевалов, взломаю городские ворота и развешаю членов Тайного совета на фонарных столбах их собственной площади! Они думают, что могут слать ко мне своих сушеных евнухов? Они думают, что могут трогать мою женщину?!

Он с размаху ударил кулаком по дубовой стойке балдахина.

Брус толщиной в бревно треснул пополам. Щепки брызнули в стороны, верхняя перекладина с тяжелым суконным пологом накренилась.

Марта стояла у закрытой на тяжелый засов двери.

Она не дрогнула. Ни один мускул на ее круглом, спокойном лице не выдал испуга. Купеческая дочь знала: когда на складе взрывается бочка со спиртом, бессмысленно кричать или махать руками — пламя нужно накрыть мокрым брезентом и лишить его воздуха.

Она отделилась от двери и неторопливо пошла к центру комнаты.

Звякнула серебряная цепь на ее широких бедрах. Железные ключи от крепости мерно качнулись в такт ее уверенным, тяжелым шагам.

— Корвин, — произнесла она.

Голос был тихим, но в нем звенела та абсолютная, непоколебимая власть, перед которой отступал вой наемников и смолкали споры на ярмарках.

Лорд замер, тяжело дыша. Его широкая грудь ходила ходуном, на висках пульсировали сизые вены. Он медленно повернул к ней искаженное яростью лицо, готовый рявкнуть, смести, подчинить своей дикой воле.

Марта подошла вплотную.

Она оказалась в самом сердце его печного жара. Воздух обжигал щеки, сушил губы, но она даже не моргнула.

Ее руки — прохладные, сильные, мягкие — поднялись и легли прямо на его обнаженную грудь.

Левая ладонь легла на горячую человеческую кожу над сердцем, чувствуя его бешеный, сокрушительный ритм. Правая ладонь опустилась на черные, зазубренные пластины обсидиановой брони. Камень чешуи обжег ее пальцы, но Марта не отдернула руку. Напротив, она с нажимом провела пальцами по шершавой грани, ощущая, как под каменной коркой клокочет расплавленная лава его крови.

— Сядь, — приказала она, глядя снизу вверх прямо в его вертикальные зрачки.

Корвин глухо зарычал, чешуя на его шее встала дыбом:

— Женщина, не испытывай мое терпение...

— Я сказала: сядь, — повторила Марта, не повышая тона, но в ее голосе прорезалась сталь, не знающая компромиссов. — Сядь в кресло, лорд Черного Пика. И закрой свой рот. Война подождет до утра. Сейчас ты принадлежишь мне.

Ее пальцы на его груди сжались, ногти слегка оцарапали кожу между чешуйками.

На долю секунды в глазах зверя мелькнуло сопротивление — древнее, первобытное мужское упрямство. Но затем он ощутил исходящую от нее волну абсолютного, спокойного бесстрашия. Ее тело не пахло страхом. От нее пахло сытостью, хлебом, лавандой и властным женским покоем.

Корвин шумно выдохнул струю горячего пара. Его плечи чуть опустились.

Он отступил на два шага назад и тяжело опустился в широкое дубовое кресло с высокой резной спинкой, стоящее у камина. Его мускулистые бедра в узких кожаных штанах широко раздвинулись, когтистые руки бессильно легли на подлокотники.

Марта осталась стоять перед ним.

Она медленно, не сводя с него глаз, расстегнула серебряную пряжку на поясе.

Цепь со связкой ключей соскользнула с ее бедер. Марта подняла ее и с тяжелым, отчетливым звоном опустила на низкий столик рядом с креслом Корвина. Звук упавшего железа ознаменовал конец дневных забот и начало иных прав.

Затем ее руки поднялись к вырезу платья.

Она начала раздеваться.

Не суетливо, не стыдливо, как девка на сеновале, а медленно, с торжественной, величественной неторопливостью женщины, знающей цену каждому изгибу своей плоти.

Пальцы Марты распустили потайные крючки на лифе из темно-синего бархата. Плотная ткань разошлась, открывая край белой полотняной сорочки. Марта повела плечами, и тяжелое платье с тихим, густым шорохом соскользнуло вниз, опустившись к ее ногам роскошной темной волной.

Она осталась в одной тонкой сорочке из небеленого льна, доходившей ей до колен.

Сквозь полупрозрачную от пламени камина ткань отчетливо проступали контуры ее зрелого, роскошного тела: темные ореолы сосков на налитой, пышной груди, круглая линия живота с уютной складкой под пупком, широкий, крутой изгиб бедер, способных удержать любую бурю.

Янтарные глаза Корвина потемнели. Вертикальные щели зрачков дрогнули, начав медленно расширяться. Багровое пламя под чешуей перестало биться яростными вспышками, сменившись ровным, густым, гипнотическим жаром вожделения.

Марта взялась за подол сорочки обеими руками.

Одним плавным, непрерывным движением она стянула ткань через голову и отбросила ее в сторону.

Она предстала перед ним абсолютно нагой.

Золотистый свет камина омывал ее белую, гладкую, совершенную в своей сытой женской силе плоть. Ее груди — тяжелые, полные, спелые — вздымались в такт глубокому дыханию, соски потемнели и затвердели от сухого жара комнаты. На левой ключице вызывающе ало пульсировал знак драконьего брака. Ее бедра, широкие и монументальные, манили мягкостью, а светлый треугольник на лобке влажно темнел, источая сладковатый, терпкий мускусный аромат готовой к соитию самки.

Корвин подался вперед в кресле, его пальцы впились в деревянные подлокотники, кроша мореный дуб в щепы. В его горле заклокотал стон голода. Он потянулся к ней руками, желая сгрести, подмять, впечатать в пол.

— Не двигайся, — Марта сделала шаг вперед и ладонью остановила его руку, мягко, но непреклонно отведя ее назад.

Она подошла вплотную к его разведенным коленям.

Ее пальцы легли на шнуровку его штанов. Она ловко, сноровисто развязала кожаные узлы и потянула грубую ткань вниз, освобождая его пах.

Его член вырвался на свободу.

Огромный, иссиня-темный от прилившей тяжелой крови, толстый и раскаленный, словно только что вынутый из горна клинок, он пульсировал, упираясь в ее бедро. Вдоль ствола вздулись толстые сизые вены, а на широкой головке блестела первая прозрачная капля смазки.

Марта обхватила его плоть у основания своей прохладной ладонью.

Корвин запрокинул голову назад, издав хриплый, прерывистый выдох. Мышцы его пресса свело судорогой от невыносимого контраста ее нежной руки и его каменного жара.

Она не стала медлить.

Марта подобрала колени и перекинула правую ногу через его бедро, садясь к нему на колени верхом.

Ее мягкие, тяжелые ягодицы опустились на его мускулистые ноги. Ее бедра широко охватили его поясницу. Контраст был абсолютным: податливая, белая женская плоть, полная жизни и влаги, накрыла собой жесткий монолит из базальтовых мышц и черных чешуйчатых пластин.

Марта положила руки ему на плечи, нависая над ним сверху.

Она сама взяла его твердый, горячий ствол пальцами и направила головку к своему раскрытому, источающему влагу лону.

— Смотри на меня, Корвин, — шепнула она, глядя прямо в его золотые глаза.

И медленно, плавно, с царственным спокойствием опустилась вниз.

Они оба застонали одновременно.

Вход был мучительно сладким и бездонно глубоким. Головка его члена раздвинула набухшие, мокрые губы и дюйм за дюймом начала погружаться в узкое, горячее нутро Марты. Ее податливые стенки натягивались, обволакивая его толщину, сжимая его раскаленный стержень в плотные, пульсирующие тиски.

Марта замерла на полпути, переведя дыхание. Ее грудь коснулась его чешуйчатых ключиц. Ощущение распирающей, почти предельной полноты затопило сознание волной липкого, тягучего экстаза.

Затем она сжала мышцы влагалища и плавно опустилась до самого конца.

Ее промежность с влажным, плотным звуком ударилась о его лобковую кость. Корвин заполнил ее целиком, уперевшись в самую шейку матки.

Лорд Черного Пика задохнулся.

Его руки инстинктивно метнулись к ее талии, пальцы с силой впились в мягкие складки ее боков, но Марта перехватила его запястья:

— Нет. Я сама.

Она приподнялась на несколько дюймов, чувствуя, как его головка медленно скользит назад по ее натянутым стенкам, вытягивая из нее дорожку горячей влаги, а затем снова опустилась вниз, мягко качнув бедрами вперед, растирая свой набухший клитор о жесткие волоски его лобка.

Корвин зарычал — глухо, сдавленно, уронив голову на спинку кресла. Его пальцы разжались, подчиняясь ее воле, и легли на ее бедра, послушно следуя за их плавным, круговым движением.

В этой позе власть принадлежала ей.

Марта двигалась не спеша, с той размеренной, сытой уверенностью, с какой хозяйка правит домом. Она задавала ритм: то поднималась высоко, едва не выпуская его раскаленный ствол, заставляя его челюсти сжиматься до скрежета зубов от мучительного ожидания, то со всего размаха опускалась вниз, впечатывая свой вес в его пах, выбивая из горла исполина хриплые, прерывистые стоны.

Она сжимала его внутри себя с каждым опусканием. Ее внутренние мышцы пульсировали, массируя его ствол сокрушительной, ненасытной хваткой, не оставляя ему ни единого шанса сохранить рассудок.

— Марта... — его голос сорвался на беспомощный шепот. — Марта, боги... ты выпьешь меня досуха...

— Пей меня сам, — приказала она, наклоняясь вперед.

Она приблизила свою пышную, колышущуюся в такт движениям грудь к его лицу:

— Целуй. Целуй свою хозяйку, Корвин.

Корвин не заставил просить дважды.

Его губы жадно, с животным исступлением сомкнулись на ее правом соске. Он втянул отвердевшую темную плоть глубоко в рот, терзая ее шершавым горячим языком, посасывая с дикой, голодной силой, пока Марта продолжала мерно, сладострастно насаживаться на его член.

Она запрокинула голову назад.

Волна острого, слепящего наслаждения прокатилась по ее позвоночнику от крестца к затылку. Ее каштановые волосы рассыпались по плечам, влажные от пота пряди липли к шее. На ее груди блестели капли влаги, стекая в ложбинку между грудей, прямо на чешую его ключиц.

Марта ускорила темп.

Она больше не двигалась плавно. Она вколачивала себя в него яростно, тяжело, используя всю массу своего зрелого тела. Ее полные бедра хлестали по его ногам, влажный чавкающий звук скольжения плоти о плоть смешивался со свистом бурана за стенами спальни. Кресло скрипело под их общим весом.

Корвин стонал, выгибаясь навстречу каждому ее удару. Его руки больше не держали ее робко: он сминал ее упругие ягодицы, вдавливая пальцы глубоко в мягкое мясо, оставляя багровые следы, помогая ей двигаться, но не пытаясь перехватить контроль. Он был ее орудием, ее огнем, ее покорным зверем, нашедшим покой в глубине ее влажного, принимающего лона.

— Скажи, чья эта крепость? — простонала Марта, задыхаясь, вбивая свой лобок в его пах.

— Твоя... — прохрипел Корвин, глядя на нее снизу затуманенными, полными обожания глазами. — Твоя, женщина. До последнего камня.

— А ты чей?

— Твой. До кости твой.

Слова обожгли ее нутро сильнее раскаленного железа.

Сладкий узел внизу живота Марты затянулся до предела и лопнул ослепительной вспышкой.

Оргазм накрыл ее сокрушительным, безжалостным шквалом.

Ее внутренности свело непрерывной, бешеной судорогой, стиснувшей его член с такой силой, словно его зажало в каменной расщелине. Марта закричала — громко, победно, не сдерживая стона, сотрясавшего ее тело от кончиков пальцев до корней волос. Ее бедра задрожали, она прижалась к нему всем телом, уронив голову ему на плечо.

Это сорвало последние плотины внутри лорда.

Корвин издал утробный, ликующий рев, сотрясший стекла в уцелевших рамах.

Он подбросил свои бедра навстречу ее последнему опусканию, вонзаясь в нее до предела, и замер.

Его семя хлынуло в ее пульсирующую глубину мощными, неистовыми, обжигающими толчками. Волна за волной, выжигая остатки звериного безумия, растворяя ярость, заполняя ее лоно густым, горячим покоем. Его тело сотрясала тяжелая, мелкая дрожь; чешуя на его плечах и груди вспыхнула багровым светом в последний раз и начала медленно, на глазах, бледнеть и остывать.

Они застыли в кресле, сплетенные воедино, тяжело хватая ртом воздух, слушая, как бешено стучат их сердца в унисон.

Прошло не менее получаса, прежде чем Марта нашла в себе силы шевельнуться.

Они перебрались на огромное дубовое ложе. Уцелевшая половина балдахина укрывала их от редких сквозняков, а тяжелые оленьи и медвежьи шкуры сохраняли плотное, сонное тепло.

Марта лежала на боку, положив голову на широкое плечо Корвина.

Ее рука лениво покоилась на его груди. Обсидиановая чешуя почти полностью сошла: остались лишь несколько темных, гладких пластин у самого основания шеи, похожих на родинки или застарелые боевые отметины. Кожа лорда снова стала человеческой — бронзовой, теплой, пахнущей сосной и чистым мужским потом.

Корвин лежал неподвижно, закинув одну руку за голову, а пальцами второй медленно, благоговейно оглаживал ямочки над ее крестцом.

Его прикосновения были удивительно бережными для существа, способного ломать стальные клинки. Он очерчивал крутой изгиб ее бедра, погружал пальцы в мягкую плоть ягодицы, словно все еще не мог поверить, что эта женщина лежит рядом с ним, на его постели, на правах законной хозяйки.

— Ты безумна, Марта, — произнес он тихим, хриплым басом. В его голосе не осталось и следа прежней ярости. — Любая другая баба в страхе забилась бы под лавку, увидев чешую.

Марта чуть слышно усмехнулась, прижавшись щекой к его ключице:

— Купцы не боятся огня, если знают, как его использовать, чтобы варить сталь или печь хлеб. Ты просто слишком долго жил среди тех, кто видит в тебе только зверя, Корвин.

Лорд помолчал. Его пальцы замерли на ее талии.

— Это не просто кровь, — глухо сказал он, глядя в темноту над ложем. — Это проклятие рода. Древний огонь выжигает разум. Мой дед закончил тем, что бросился в жерло рудника, не в силах совладать с зовом базальта. Мой отец перед смертью перестал узнавать людей, рыча на каждого, кто входил в покой. Я думал, со мной будет так же. С каждым годом чешуя наползала все дальше. Она требовала крови. Черного огня. Разрушения.

Он повернул голову и посмотрел на Марту. Его зрачки снова были круглыми, человеческими, глубокого янтарного цвета:

— Но когда ты касаешься меня... огонь отступает. Твое тело... твоя мягкость... ты как земля, которая принимает в себя расплавленный металл и дает ему остыть, превращая в клинок, а не в пожар. Без тебя я бы сжег этот замок вместе с собой еще до первого снега.

Марта подняла голову, встретившись с его взглядом. В ее глазах светилась спокойная, непоколебимая нежность женщины, осознавшей свою истинную силу:

— Значит, я буду держать тебя в узде, мой лорд. А ты будешь держать за меня щит. Это справедливый договор.

Корвин слабо улыбнулся — впервые за все время, что она его знала, открыв ровные, сильные зубы без удлинившихся клыков. Он наклонился и запечатлел на ее губах долгий, глубокий, согревающий поцелуй.

Они встали через час. Корвин натянул штаны, Марта набросила тонкую белую сорочку. Они подошли к дубовому столу, заваленному картами обороны перевалов: предчувствие не отпускало обоих. Олфорд был в цепях, но за перевалом оставались королевские силы, а в замке могли укрываться сообщники.

Марта склонилась над пергаментом, отмечая посты мелом. Корвин стоял рядом, его рука лежала на ее бедре.

И в этот миг мир раскололся.

Звук пришел не сверху, а снизу, из самых недр скалы.

Это был не грохот тарана и не треск падающего дерева.

Это был глухой, утробный, сотрясающий саму основу горы взрыв.

УДАР.

Базальтовые стены донжона дрогнули так, словно под ними провернулся гигантский каменный жернов. Пол под ногами подпрыгнул. Массивная дубовая балка балдахина, и без того надломленная Корвином, с треском рухнула вниз, увлекая за собой тяжелый суконный полог.

Остатки цветных стекол в стрельчатых окнах брызнули внутрь спальни тысячами мелких осколков, зазвенев по плитам пола. С потолка посыпалась известковая крошка и вековая сажа.

Секундой позже до покоев докатился тяжелый, раскатистый гул, похожий на обвал целой скалы.

Марта мгновенно выпрямилась. Тело отреагировало быстрее мыслей: купеческая память о пожарах на отцовских складах сработала безупречно.

Корвин замер, выпрямившись во весь рост. Чешуя на его шее и плечах мгновенно вздыбилась, наливаясь смоляным антрацитовым блеском. Он шагнул к выбитому окну, смахивая осколки с подоконника ладонью.

Внизу, в чаше внутреннего двора, бушевал ад.

Ночной буран больше не был белым. Он окрасился в зловещие, багрово-черные тона.

Над нижними воротами цитадели — там, где располагались пороховые погреба малого барбакана и цейхгауз нижнего караула — вздымался колоссальный, крутящийся столб огня и жирного черного дыма. Взрывная волна разворотила вековую дубовую створку ворот, вырвав ее вместе с коваными железными петлями и гранитными косяками.

Обломки бревен, горящие фашины и куски базальта усеяли весь нижний двор.

На южной дозорной башне захлебывался, срываясь на панический визг, набатный колокол:

БОМ! БОМ! БОМ!

Сквозь рев огня и завывания метели снизу доносились истошные крики часовых:

— Измена! Нижние ворота пали! Пороховой склад барбакана взорван изнутри!

— Конюх Бран открыл потерну!

— К оружию! Королевские наемники в проломе!

В развороченный взрывом зев нижних ворот, сквозь клубы горящего дыма и летящий снег, уже вливалась плотная масса конных и пеших воинов в темно-синих плащах. Блестели полированные кирасы, трещали залпы фитильных мушкетов, выкашивая оглушенных взрывом караульных Вальдера.

Предательство Джулиана Олфорда сработало даже из карцера: его купленные сообщники завершили диверсию, открыв дорогу карательному отряду.

Корвин повернулся от окна.

Его лицо было бледным, но в глазах застыл не страх — в них разгоралась беспощадная, ледяная решимость полководца, принимающего смертный бой на собственном пороге.

— Они внутри, — бросил он, затягивая ремень ножен на поясе.

Марта шагнула к столику, схватила серебряную цепь с замковыми ключами и намертво затянула ее на своей талии. Железо глухо зазвенело.

— Сколько пороха осталось в верхнем арсенале? — отчеканила она, глядя ему прямо в глаза.

Корвин замер, оскалившись в хищной усмешке:

— Восемь бочек, хозяйка.

— Значит, мы закроем второй ярус и заставим их захлебнуться собственной кровью, — Марта вытащила из ножен на поясе отцовский кухонный нож. — Иди на стену, лорд. Я держу цитадель.