ГЛАВА 7: НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ И ЯДОВИТЫЕ ШЕПОТКИ

За окнами трапезной выл буран, набравший силу к исходу пятого часа пополудни. Ветер налетал из ущелья неровными толчками, швыряя в толстые слюдяные рамы пригоршни ледяной крупы. Снаружи, за трехсаженными базальтовыми стенами, не было видно даже факелов на зубцах внешнего вала: горный перевал окончательно утонул в крутящейся белой мути, отрезав спуск в долину до утра.

Королевский отряд оказался в ловушке.

В Малой замковой трапезной, еще вчера пахнувшей сырым подвалом и тухлым салом, теперь стоял сухой, сытный жар. В двух широких очагах, вычищенных утром от вековой золы до серого камня, с ровным гулом горели сухие березовые поленья. Огонь бросал пляшущие желтые отсветы на выскобленные добела дубовые столы, покрытые чистыми холщовыми скатертями из запасов покойного старшины Клевера.

На столах громоздилась еда, от одного запаха которой у столичных гостей сводило челюсти.

На широких оловянных блюдах темнели запеченные над углями задние ноги горного оленя, нашпигованные чесноком и сушеным розмарином; сок из рассеченного мяса сочился прозрачными янтарными каплями, стекая на слой печеной репы. Рядом высились горки копченых кабаньих ребер, лоснящихся от жира, миски с мочеными дикими яблоками, головки твердого желтого овечьего сыра, испещренные крупинками соли, и миски с пряным соленым чесноком.

И хлеб.

Высокие, пышные ковриги свежего ржаного хлеба, испеченного Мартой в полуденные часы, стояли на досках, нарезанные толстыми ломтями. От них все еще исходило мягкое тепло, а плотная, темная корка с черными зернами тмина хрустела под ножами. В тяжелых глиняных кувшинах плескался подогретый горный эль, сдобренный гвоздикой и вересковым медом.

Столичная знать сидела по левую сторону стола.

Их было шестеро: барон фон Штольц, виконт Джулиан Олфорд, двое секретарей казначейства и пара капитанов королевских кирасиров. Мокрые синие плащи с золотыми лилиями сохли на деревянных вешалах у входа, источая едкий запах мокрого сукна и конского пота. Сами господа жались ближе к очагу, кутаясь в бархатные камзолы. Дорожный холод еще не вышел из их суставов: пальцы секретарей заметно дрожали, когда они тянулись к оловянным кубкам, а пудра на щеках барона фон Штольца пошла серыми пятнами от растаявшего снега.

Они презирали этот замок, ненавидели его хозяев, но животный голод брал свое. Барон, забыв о надушенном платке, уже уминал второй кусок оленины, роняя жир на кружевное жабо, а секретари торопливо заталкивали за щеки горячий хлеб с овечьим сыром, боясь поднять глаза на помост.

Во главе стола сидел Корвин.

Лорд Черного Пика не сменил доспехов. Вороненая кираса с коваными наплечниками делала его фигуру массивной, словно угол базальтовой башни. Он не притронулся ни к мясу, ни к хлебу. Перед ним стоял единственный кубок из темного олова, наполненный густым, черным терновым вином, но Корвин едва пригубил его.

Его руки покоились на столешнице. Правая ладонь, закованная в пластинчатую перчатку, лежала неподвижно, а левая — обнаженная, покрытая плотными черными чешуйками у запястья, с короткими темными когтями — мерно выстукивала по дубовой доске глухой, дробный ритм. Каждый щелчок когтя оставлял в полированном дереве крошечную глубокую лунку.

Воздух вокруг лорда заметно дрожал от сухого, печного зноя. Янтарные глаза Корвина с узкими вертикальными зрачками не отрывались от столичных визитеров, прожигая каждого из них тяжелым, хищным вниманием зверя, наблюдающего за возней мышей у входа в нору.

Справа от Корвина сидела Марта.

Она вела себя так, словно принимала гостей в парадной зале родительского дома на Рыночной площади Либерштадта. Темно-синий бархат платья строго облегал ее сильные плечи и налитую грудь, серебряная цепь на поясе ложилась на округлые бедра, а тяжелая связка ключей покоилась на специальной шелковой подушечке возле ее прибора.

Она ела неторопливо, отламывая пальцами небольшие куски теплого хлеба, макая их в мясной сок и запивая разбавленным элем. На ее шее, прямо над ключицей, ровным алым светом горело несмываемое клеймо драконьего союза, открытое взглядам всех присутствующих.

Джулиан Олфорд сидел напротив нее.

Виконт почти не прикасался к мясу. Он лишь крутил в тонких пальцах ножку серебряного бокала, пригубливая вино с брезгливой миной, словно напиток отдавал болотной жижей. Его взгляд — лихорадочный, острый, пропитанный желчью и скрытым бешенством — то и дело соскальзывал с лица Марты на ее грудь, на пульсирующий багровый знак, а затем на огромную чешуйчатую лапу ее мужа.

Виконта корежило. Он ожидал увидеть здесь жертву, забитую купчиху, молящую о спасении из лап чудовища. Вместо этого перед ним сидела полновластная хозяйка крепости, спокойная, сытая и недосягаемая.

— Удивительно, — протянул Джулиан, выдержав паузу между завываниями бурана за стеной. Его голос, звонкий и жеманный, разрезал гул пламени в очаге. — Право слово, весьма занятно наблюдать, как быстро приживаются в суровых краях простые натуры. Признаться, Марта, в столице мы все опасались, что вы зачахнете в этой глуши на третий же день. Без салонов графини Ротшильд, без оперы, без бесед о новой поэзии господина Расина...

Марта промокнула губы льняной салфеткой и опустила ее на стол:

— Человек чахнет от голода и безделья, виконт. А поэзия месье Расина хороша лишь для тех, у кого в амбарах полно чужого зерна, а на рукавах — неоплаченные кружева. В Базальтовом Пределе людям некогда тосковать по рифмам. Здесь работы хватает от рассвета до заката.

Джулиан тонко, ядовито усмехнулся, косясь на барона фон Штольца:

— О, мы видим ваши труды! Запах свежего хлеба разносится по всему двору. Поистине трогательное зрелище: супруга владетельного лорда с засученными рукавами месит тесто вместе с кухарками. Столичные дамы сочли бы подобное занятие... как бы это выразиться мягче... признаком плебейского склада ума. Благородная женщина рождена для менуэта, для легкой беседы с веером, для изящных искусств. Ее руки должны быть белыми и мягкими, а не пахнуть чесноком и печной гарью.

Барон фон Штольц угодливо хмыкнул в кубок, вытирая сальные губы.

Марта посмотрела Джулиану прямо в глаза. Ни один мускул на ее круглых, румяных щеках не дрогнул.

— Благородные дамы Либерштадта затягивают свои ребра в китовый ус так туго, что к тридцати годам выплевывают собственные легкие на шелковые простыни, — произнесла она ровным, веским голосом. — Они морят себя голодом ради модной бледности, а потом не могут выносить ребенка без помощи трех лекарей и десятка склянок с опиумом. Руки столичной графини белы, потому что она не способна поднять ничего тяжелее костяного веера. Но когда наступают холода, а королевские поставщики задерживают обозы, эти белые руки не могут даже развести огонь в камине, чтобы согреть собственную постель.

Она положила ладонь на край дубового стола:

— Мои руки пахнут хлебом, виконт. Хлебом, который держит на ногах три сотни мечников этого замка. Тех самых мечников, чьи клинки отделяют столичные салоны от набегов северных орд. Если бы не этот чеснок и не эта печная гарь, господа поэты в Либерштадте давно бы сочиняли оды на коленях перед степными ханами.

Один из капитанов кирасиров, сидевших рядом с бароном — рослый ветеран с седыми висками, — коротко крякнул и одобрительно кивнул, отламывая еще один ломоть ржаной ковриги. Ответ Марты пришелся вояке по душе: солдатская правда всегда была ближе к куску мяса, чем к салонным стихам.

Джулиан скривился, словно проглотил кусок мыла. Краска залила его напудренные щеки.

— Варварская философия, — процедил он сквозь зубы. — Философия черни, меряющей величие мешками с брюквой. Неудивительно, что вы так быстро нашли общий язык с этим... двором.

При этих словах стук когтя Корвина по столу внезапно прекратился.

В зале мгновенно стало трудно дышать.

Лорд Черного Пика медленно поднял голову. Пламя очагов отразилось в его янтарных зрачках двумя раскаленными полосами. Обсидиановые пластины чешуи на его шее и щеке шевельнулись, из-под них вырвался едва заметный багровый дымок, пахнущий серой и раскаленным базальтом.

Корвин посмотрел на Джулиана. Взгляд был настолько тяжелым, давящим, что виконт невольно вжал голову в плечи и отодвинул бокал.

— Ты много болтаешь за моим столом, Олфорд, — пророкотал Корвин. Голос его был похож на глухой рокот обвала в глубокой шахте. Плиты пола под ногами гостей мелко завибрировали. — Ты жрешь мое мясо, пьешь мое вино и учишь мою жену, как ей держать спину. В горах за такие речи гостям вырывают язык и скармливают псам в нижнем загоне.

Барон фон Штольц поперхнулся вином и судорожно схватился за салфетку:

— Милорд Вальдер! Мы находимся под защитой королевского статуса неприкосновенности! У виконта мандат чрезвычайного комиссара...

— Мандат сгниет в этом ущелье вместе с вашими костями, если буран продлится еще два дня, — отрезал Корвин, не сводя глаз с Джулиана. — Король далеко. А скалы близко. Помни об этом, мальчик в кружевах, когда открываешь рот в присутствии хозяйки замка.

Джулиан побледнел до синевы. Тонкие губы его задрожали от бессильной ярости, но он промолчал, опустив глаза в тарелку. Спорить с существом, способным сломать толедскую сталь голыми пальцами, в его собственном логове было безумием.

Марта почувствовала, как от плеча Корвина на нее накатывает горячая волна. Его чешуя полыхала жаром, выдавая сдерживаемое бешенство зверя. Она накрыла его ладонь своей рукой, ощутив шершавую твердость темных пластин. Под ее пальцами камень чешуи едва заметно дрогнул, и дыхание лорда стало чуть ровнее.

Она поднялась со своего места.

Серебряная цепь на ее поясе глухо звякнула.

— В зале слишком жарко от очагов, — спокойно произнесла Марта, обращаясь к мужу. — Я выйду на галерею, подышу морозным воздухом.

Корвин коротко кивнул, не спуская тяжелого взгляда с притихших столичных чиновников:

— Не стой на сквозняке долго.

Марта развернулась и зашагала к боковому выходу, ведущему на внешнюю каменную галерею восточного крыла.

Холод ударил в лицо с той мгновенной, отрезвляющей резкостью, от которой перехватывает дыхание.

Марта толкнула тяжелую дубовую дверь, обитую кованым железом, и шагнула на плиты галереи. Дверь захлопнулась за ее спиной, отсекая гул трапезной, треск поленьев и тяжелый запах жареного мяса.

Галерея представляла собой широкий каменный балкон, вырубленный прямо в отвесной скале на высоте шестого яруса донжона. Сверху ее прикрывал массивный базальтовый карниз, а с внешней стороны защищали невысокие каменные перила в пояс взрослому мужчине.

За перилами лежала бездна.

Ущелье Черного Пика тонуло в непроглядной, ревущей тьме. Буран кружил над пропастью гигантскими белыми смерчами, швыряя хлопья сухого горного снега в лицо. Снежинки мгновенно таяли на горящих щеках Марты, превращаясь в холодные капли. Ветер рвал подол ее темно-синего бархатного платья, трепал выбившиеся из узла каштановые пряди волос, холодил открытую шею.

Марта подошла к перилам и оперлась о ледяной камень обеими руками.

Дышалось легко. После удушливой атмосферы дипломатического ужина этот свирепый, ледяной воздух казался благословением. В легких больше не было чада столичных белил и лицемерных речей. Здесь была только дикая, чистая стихия гор.

Она опустила взгляд на свою грудь. Багровый знак драконьего союза над ключицей не остывал даже на ветру. Напротив, в ответ на мороз рисунок налился более глубоким, багровым жаром, согревая ее плоть изнутри, посылая волны ровного тепла к самому сердцу. Магия Вальдеров защищала свою носительницу от холода скал.

Сзади, перекрывая вой ветра, скрипнула кованая петля.

Марта не обернулась. Она думала, что это Курт или один из караульных принес шерстяной плащ.

Но шаги были другими. Слишком легкими, неравномерными, с характерным сухим постукиванием наборных каблуков по обледенелому камню.

— Прекрасная ночь для свидания, не правда ли, Марта?

Голос прозвучал совсем близко, у самого левого плеча.

Марта медленно повернула голову.

Джулиан Олфорд стоял в двух шагах от нее, привалившись плечом к каменной колонне. Он набросил на плечи короткий дорожный плащ из черного бархата, но ворот был расстегнут. Его парик съехал набок от порыва ветра, тонкие пряди собственных светлых волос липли к потному лбу. В полумраке галереи его глаза лихорадочно блестели — не от вина, а от той опасной, взвинченной злобы, какая бывает у проигравшегося в пух и прах игрока перед последней ставкой.

— Вы ошиблись дверью, виконт, — холодно произнесла Марта, не убирая рук с перил. — Отхожие места находятся в конце западного коридора.

Джулиан оскалился, шагнув к ней вплотную. От него разило крепким терновым вином и застарелым мускусом.

— Я не ошибся, моя дорогая сдоба, — прошипел он, сокращая расстояние до полушага. — Я искал именно тебя.

Его рука метнулась вперед, пытаясь перехватить ее запястье. Но Марта среагировала мгновенно: резко отвела руку назад, и пальцы виконта лишь скользнули по плотному бархату ее рукава.

— Не прикасайтесь ко мне, Олфорд, — в ее голосе прозвучала та же ледяная сталь, с которой она говорила с вороватым управляющим. — Если вам дорога ваша рука.

Джулиан издал сухой, клокочущий смешок, но снова хватать ее не стал. Он навис над ней, уперев ладонь в перила рядом с ее бедром, блокируя проход к дверям.

— Какая спесь! — ядовито протянул он, разглядывая ее лицо, ее высокую грудь, вздымающуюся под бархатом от холодного воздуха, и светящееся клеймо на шее. — Какая гордость! Поглядите на нее — госпожа Базальтового Предела! Владычица навозных куч и мерзлых камней! А ведь еще неделю назад ты ползала бы передо мной на коленях в Либерштадте, лишь бы я не расторгал помолвку!

— Неделю назад я была дурой, виконт, — спокойно ответила Марта, глядя ему прямо в переносицу. — Я верила, что дворянское слово чего-то стоит. Теперь я знаю, что ваш титул — всего лишь кусок крашеного картона, прикрывающий долговую яму.

Лицо Джулиана перекосило от бешенства. Он подался еще ближе, так что Марта ощутила его горячее, винное дыхание на своей щеке.

— Ты думаешь, ты победила? — прошептал он, и в его шепоте сквозило неприкрытое, больное вожделение, смешанное с ненавистью. — Ты думаешь, ты расцвела здесь, с этим чудовищем? Я видел, как ты смотрела на него в зале. Ты ложишься под эту тварь из животного страха! Ты отдаешь свое тело драконьему выродку, чтобы он не свернул тебе шею!

Его взгляд скользнул по ее округлым бедрам, затянутым в бархат, и его пальцы судорожно сжались на камне перил:

— А ведь ты хороша, Марта... Черт бы меня побрал, ты чертовски хороша сейчас. В столице этот дурацкий корсет делал из тебя бесформенную тумбу. Но сейчас... эта грудь... эти бедра... Ты создана для постели. Но не для постели с каменным монстром, покрытым чешуей! Он же разорвет тебя пополам, дура!

— Моя постель вас не касается, Джулиан, — Марта даже не повысила тона, но от ее презрения виконта передернуло. — Лорд Корвин берет то, что принадлежит ему по праву. И дает взамен защиту и верность, о которых такие, как вы, даже не слышали. Пропустите меня в зал.

Она сделала шаг в сторону, но Джулиан преградил ей путь своим телом. Его лицо утратило остатки столичного лоска, превратившись в маску отчаявшейся крысы, загнанной в угол.

— Постой, — выдохнул он, хватая ее за плечо сквозь бархат. Пальцы его впились в ткань с лихорадочной силой. — Слушай меня. Внимательно слушай, пока мы одни. Ты купеческая дочь, ты умеешь считать выгоду. Этот указ об измене — не шутка. За мной стоит Тайный совет короля и две дивизии регулярной армии, которые подойдут к перевалу, как только утихнет буран. Черный Пик падет. Вальдера казнят на эшафоте в Либерштадте, а его голову выставят на воротах ратуши!

Марта замерла, слушая его с холодным вниманием.

— И что вы предлагаете, виконт?

Джулиан судорожно сглотнул, решив, что ее спокойствие означает готовность к торгу:

— Ты поможешь мне взять замок без долгой осады. Этой ночью. Ты держишь ключи от цитадели, Марта. Я знаю, что из винных погребов есть потайные ходы, ведущие к нижним оружейным складам и подъемным механизмам внешних ворот. Ты откроешь их моим кирасирам.

— Вот как? — Марта слегка приподняла бровь.

— Да! — зашептал виконт, захлебываясь собственными словами. — Ты впустишь моих людей к арсеналу. Мы свяжем Вальдера до того, как он успеет обратиться в зверя. А взамен... клянусь честью дома Олфордов! Я вывезу твоего отца из столицы до того, как его лавки конфискует казна. Я добьюсь от архиепископа церковного развода и очищения от драконьего клейма! Я заберу тебя с собой!

Он наклонился к ее уху, его голос сорвался на хрип:

— Я сделаю тебя своей тайной содержанкой, Марта. Сниму тебе лучший особняк на набережной каналов. Куплю тебе шелка, бархат, слуг. Ты будешь жить как королева, принадлежать только мне... настоящему мужчине, а не этому горному скоту! Ну же! Соглашайся! Это твой единственный шанс спасти шкуру!

Марта медленно перевела взгляд с его перекошенного лица на его руку, державшую ее за плечо.

Затем она подняла глаза. В ее темных купеческих зрачках не было ни капли страха, ни тени сомнения. Там плескалось лишь бездонное, кристально чистое омерзение — то самое, с каким выбрасывают на помойку дохлую крысу, упавшую в бочку с чистой мукой.

— Вашей содержанкой? — переспросила она негромко.

— Да! Ты будешь...

Договорить Джулиан не успел.

Марта не стала спорить, не стала звать на помощь. Она вложила в удар всю силу своих крепких купеческих плеч, привыкших месить тяжелое ржаное тесто веслами, и весь вес зрелого тела.

Ее правая ладонь — широкая, сильная, тяжелая — с размаху врезалась Джулиану в напудренную щеку.

ХЛЁСТКИЙ УДАР.

Звук пощечины разорвал вой ветра, как выстрел карабина.

Сила удара была такова, что голова виконта мотнулась назад, напудренный парик слетел с его макушки и сгинул в крутящейся бездне ущелья. Сам Джулиан с глухим вскриком отлетел в сторону, врезавшись спиной в каменную колонну, и сполз по ней на обледенелые плиты, зажимая щеку ладонью. Сквозь его пальцы медленно сочилась темная кровь из разбитой губы; на бледной коже лица багровел четкий, вздувшийся след пяти пальцев.

— Ты забыл, с кем говоришь, вор, — отчеканила Марта, нависая над ним и даже не потирая ушибленную ладонь. — Ты предал моего отца. Ты продал мой контракт. Ты проиграл родовые земли в карты и явился сюда выпрашивать победу чужими руками. Мой муж — лорд и воин. А ты — слизняк, не стоящий даже подошвы его сапога. Если ты еще раз посмеешь коснуться меня или открыть свой поганый рот — я велю Курту спустить с тебя шкуру прямо на этих плитах.

Джулиан поднял голову.

Его глаза налились бешеным, слепым безумием. Боль от удара, рухнувшие надежды, потеря парика и несмываемый позор перед женщиной, которую он считал ничтожеством, сорвали последние запоры в его гнилом рассудке.

— Дрянь! — взвизгнул он, срываясь на крик. — Купеческая шлюха!

Он вскочил на ноги, позабыв о дворянском кодексе, позабыв обо всем на свете. Его правая рука метнулась под полу камзола, выхватывая узкий кинжал с позолоченной рукоятью, а левая замахнулась, сжавшись в кулак, чтобы ударить Марту в лицо.

Она не успела отступить к перилам.

И в эту самую секунду мгла за спиной виконта ожила.

Из густой, морозной тьмы коридора не вышел человек. Оттуда вырвался первобытный кошмар Базальтового Предела.

Ни звука шагов, ни скрипа петель. Лишь внезапная волна раскаленного добела зноя смела ледяной буран, заставив снежинки испаряться на лету с сухим шипением.

Массивная, закованная в антрацитовую броню рука Корвина метнулась вперед быстрее броска гремучей змеи.

Тяжелые пальцы, покрытые плотными пластинами обсидиановой чешуи, с короткими костяными когтями на концах, сомкнулись прямо на правом плече виконта.

ХРУСТ.

Раздался сухой, страшный звук сминаемой ткани и треска ломающихся костей. Дорогой либерштадтский бархат камзола лопнул, как гнилая паутина. Пальцы дракона вошли глубоко в плоть под ключицей Олфорда, сминая мышцы и дробя плечевой сустав с легкой, небрежной силой многотонного гидравлического пресса.

Кинжал со звоном выпал из разжавшихся пальцев Джулиана, забарабанил по обледенелым плитам и соскользнул в бездну ущелья.

Виконт даже не успел закричать: воздух вышибло из его легких мгновенно.

Одним мощным, непреклонным движением Корвин оторвал виконта от каменного пола галереи, поднял его в воздух за сломанное плечо, словно дохлую кошку, и с чудовищной силой впечатал спиной в каменные перила над обрывом.

Базальтовые плиты ограждения жалобно затрещали под весом обоих тел. Джулиан повис над пропастью, перегнувшись через край: его ноги беспомощно болтались в воздухе, а затылок упирался в пустоту ревущего бурана.

Корвин навис над ним.

Его лицо было полностью преображено древней кровью. Чешуя на скулах, висках и шее пылала живым, магматическим багровым огнем, от которого исходил сухой треск. Из ноздрей лорда вырывались тонкие струи сизого, серного пара. Янтарные глаза превратились в два пылающих колодца ярости, в которых не осталось ничего человеческого — только безжалостный зверь, готовый переломить хребет любому, кто ступил на его территорию.

Свободная ладонь Корвина легла Джулиану на горло, перекрывая дыхание, вдавливая когти в бледную кожу шеи до первых капель алой крови.

— Ты посмел коснуться моей жены, падаль? — прорычал лорд прямо в перекошенное от смертного ужаса лицо аристократа.

Голос Корвина сотряс галерею с такой силой, что с карниза над их головами рухнул тяжелый пласт намерзшего льда, разбившись вдребезги у ног Марты.

Джулиан судорожно хрипел, его глаза закатились под лоб, изо рта пошла кровавая пена. Он смотрел в пылающую пасть чудовища и понимал: до дна ущелья — триста саженей свободного падения, и ни один королевский указ в этом мире не способен остановить сжимающиеся когти зверя.