Глава 11 · Тихая подготовка

Просыпаюсь от запаха роз — густого, сладкого, почти приторного. Такого насыщенного, что кажется, будто кто-то вылил целый флакон розового масла прямо мне под нос. Нет, не масла — это живой запах, с нотками утренней росы и холодного ветра. Лежу с закрытыми глазами, пытаясь понять, не сплю ли еще. В октябре не пахнет розами. В октябре пахнет прелыми листьями и первыми заморозками.

Встаю, и босые ноги встречают ледяной пол — камни за ночь выстыли так, что кожа мгновенно покрывается мурашками. Накидываю шаль на ночную рубашку — шерсть колючая, но теплая, пахнет овцами и дымом от очага. Подхожу к окну, отдергиваю тяжелую занавеску и ахаю так громко, что эхо отражается от стен.

Сад полыхает белым.

Все розовые кусты — те самые, что вчера стояли голыми, с черными ветвями и редкими сухими листьями, похожими на коричневую бумагу — покрыты цветами. Белыми, огромными, размером с мою ладонь. Они светятся в утренних лучах перламутровым светом, как свежий снег, которого не должно быть в октябре. И уж точно не должно быть роз — таких живых, таких совершенных, будто их только что нарисовал невидимый художник.

— Госпожа Клара! Госпожа Клара! — Лили врывается в комнату без стука, дверь ударяется о стену с таким грохотом, что штукатурка сыплется с потолка. Глаза у неё круглые как блюдца, в которых мама подавала пирожные по праздникам. — Вы видели? Розы! Белые розы везде! И мы все видели одинаковый сон! Все-все-все! Даже Томас, а он говорит, что ему сны не снятся!

— Какой сон, милая? — сажусь на край кровати, притягиваю её к себе. Она пахнет молоком и сеном — спала, наверное, обнимая куклу, которую набили сушеной травой.

— Про белую даму! Она стояла прямо в саду, там, где большая липа, и говорила… — Лили морщит лоб, пытаясь вспомнить точные слова. — Она говорила: «Защищайте дом. Дом защитит вас.» А потом растаяла, как туман! Прямо на глазах! И остались только розы!

Белая дама. Та самая, с портретов? Госпожа Маргарет? Или сам замок принимает женские черты, чтобы с нами говорить?

Спускаюсь на кухню — ступени холодные и шершавые под босыми ногами, приходится держаться за стену. На кухне уже все собрались, что удивительно — обычно детей приходится будить и вытаскивать из теплых постелей. Даже Томас, обычно встающий последним, когда солнце уже высоко, сидит за столом с чашкой молока, задумчиво разглядывая пенку на поверхности.

— Вы тоже её видели? — спрашивает Марта, даже не здороваясь. Под глазами у неё темные круги, видно, что не спала после кошмара. — Белую даму?

— Нет. Но розы видела. И чувствую… — подбираю слово, — тревогу. Будто воздух наэлектризован перед грозой.

— Это госпожа Маргарет, — уверенно заявляет Тео, отламывая корку от вчерашнего хлеба. Хлеб черствый, крошится, но он упорно жует. — Дедушка Вилли рассказывал, что она являлась в трудные времена. Когда приюту грозила опасность.

— Призрак? — Тесса подпрыгивает от восторга, чуть не опрокидывая скамью. — У нас есть настоящий призрак? Как в сказках про заколдованные замки?

— Не призрак, — поправляет Роза, поджимая губы в тонкую линию — точь-в-точь как госпожа Агата, когда была недовольна. — Дух-хранитель. Это разные вещи. Призраки — неупокоенные души, они злые. А духи-хранители защищают.

Спорят о природе белой дамы — голоса постепенно повышаются, Тесса машет руками, Тео стучит кулаком по столу, доказывая свою точку зрения. А я режу хлеб к завтраку, стараясь сосредоточиться на простом, привычном действии. Буханка свежая — Марта встала ночью печь, когда не могла заснуть. Корочка хрустит под ножом, мякиш пружинит, оставляя на лезвии влажные крошки. Запах хлеба — дрожжевой, теплый, домашний — немного успокаивает взвинченные нервы.

БАМ-БАМ-БАМ!

Стук такой громкий и неожиданный, что нож выскальзывает из руки, со звоном падает на каменный пол. Все замирают.

— Опять кто-то колотит, — вздыхает Томас, тяжело поднимаясь. Скамья скрипит под ним — надо смазать сочленения. — Весь замок скоро в гости переходит. Вчера Фридрих, потом гонцы, сегодня кто?

Но это не гости. Это доставка. Огромный сундук, обитый железными полосами, который четверо здоровенных мужчин едва вносят в холл. Они кряхтят, ругаются вполголоса, пот течет по их лицам ручьями, хотя утро холодное.

— От её светлости герцогини Матильды Альтенбургской для госпожи Клары фон Райнхардт! — объявляет старший, вытирая лоб рукавом. Рукав грязный, остается темная полоса поперек лба. — Свадебное платье! С наилучшими пожеланиями!

Свадебное. Платье. Господи боже, она что, серьезно думает, что я выйду за барона? Или надеется на графа?

Открываем сундук всей толпой — дети облепили его со всех сторон, как мухи мед. Петли скрипят протестующе, крышка тяжелая, приходится поднимать вдвоем с Томасом. Сверху — письмо на плотной бумаге с золотым обрезом, пропитанное розовым маслом так густо, что буквы расплываются:

"Клара, платье сшито лучшими портными столицы. Четырнадцать белошвеек работали день и ночь. Использован лионский шелк, брабантские кружева, жемчуг с восточных морей. Ты будешь самой красивой невестой сезона — это я тебе гарантирую. Граф Штайнберг будет очарован окончательно и бесповоротно. Не разочаруй меня снова. Твоя любящая тетя Матильда.

p.s. Корсет затягивать до 18 дюймов в талии. Ни дюймом больше!"

Поднимаю верхний слой папиросной бумаги — она шуршит, как осенние листья, и дети ахают в унисон, будто смотрят фейерверк.

Платье… это не платье. Это лавина из кружев, жемчуга, атласа и шелка, которая грозит похоронить под собой весь приют. Оно занимает весь сундук, переливается на свету, как живое существо — при каждом движении воздуха ткань колышется, будто дышит. Юбка такая пышная, что в дверь придется заходить боком, а то и вовсе протискиваться. Корсет расшит жемчугом так густо, что ткани не видно — сплошная перламутровая броня. А шлейф… шлейф метра три, не меньше, расшитый серебряными лилиями и золотыми розами.

— Как в этом ходить? — шепчет Роза благоговейно, протягивая руку, но не решаясь коснуться.

— Как в этом дышать? — поправляю я, разглядывая корсет с его стальными косточками.

— Как в этом в туалет ходить? — практично интересуется Тесса, наклоняя голову, пытаясь заглянуть под нижние юбки.

— Тесса! — одергивает её Марта, но без особого энтузиазма — видно, что её тоже интересует этот вопрос.

Дети хихикают. Даже Томас фыркает, прикрывая рот рукой.

Страж подходит медленно, величественно, как король, инспектирующий войска. Обнюхивает платье долго и тщательно — сначала подол, потом корсет, потом шлейф. И начинает чихать. Громко, с надрывом, всем телом. После третьего чиха отходит на безопасное расстояние, трясет головой так, что уши хлопают, и смотрит на меня с явным неодобрением — мол, что за дрянь вам прислали?

— Согласна, дружище. Перебор. И пахнет как парфюмерная лавка после взрыва.

После завтрака — овсянка с медом и корицей, я добавила больше корицы, чем обычно, потому что руки дрожали — приходит дед Матиас. Стучится в кухонную дверь робко, не как обычно. Стоит на пороге, мнет в руках войлочную шапку, которая уже потеряла форму от его нервных пальцев.

— Госпожа Клара, нужно поговорить. Наедине. Важное дело.

Выходим во двор. Утреннее солнце уже поднялось над стенами замка, но тени еще длинные, и в них холодно. Иней на траве хрустит под ногами, как битое стекло. Старик оглядывается по сторонам, будто боится, что подслушают, хотя кроме кур во дворе никого.

— В деревне говорят. — Голос у него глухой, сиплый. — Про вчерашний бал. Про то, что случилось. Про ведьм в приюте.

Сердце ухает вниз, где-то в район желудка, а может и ниже.

— И что именно говорят?

— Разное. — Он чешет затылок, оставляя грязные полосы на коже. — Молодежь боится, требует проверки. Говорят, надо позвать инквизицию, пока беда не случилась. Но старики… — он хитро улыбается, обнажая редкие желтые зубы, — старики помнят госпожу Маргарет. Помнят, как при ней деревня процветала. Хлеб родился такой, что амбары ломились. Скот не болел, даже той страшной зимой, когда везде мор был. Дети росли здоровыми, крепкими. И вода в колодцах была сладкая, как медовая.

— Они помогут?

— Если что — свидетельствовать будут. Что приют благословенное место, не проклятое. — Он достает из-за пазухи сверток, завернутый в промасленную ткань. — И еще. Мой дед, упокой господь его душу, работал здесь конюхом при госпоже Маргарет. Всю жизнь. Перед смертью, когда уже бредил, рассказал… про тайник.

— Тайник? — Сердце начинает биться быстрее.

— За волшебной печью. В стене. Там документы старые должны быть. Важные, со множеством печатей. Дед не умел читать, но говорил — печати королевские, большие, красивые. Как солнце с лучами.

После его ухода сразу спускаемся в подвал — я, Томас, Марта и Страж, который идет первым, будто знает дорогу. Лестница крутая, ступени стерты так, что посередине выемки. Пахнет сыростью, плесенью и чем-то еще — старым, забытым, как в бабушкином сундуке на чердаке.

Волшебная печь встречает нас теплом — мягким, обволакивающим, материнским. Камни светятся мягким оранжевым светом изнутри, будто там спрятаны угли, хотя дверца открыта и внутри пусто.

— Где же тайник? — Томас ощупывает стену за печью, пальцы скользят по влажным камням. — Все одинаковое. Никаких отметок, никаких щелей.

Страж подходит к определенному месту — третий камень справа, четвертый ряд снизу — и скребет когтями. Звук неприятный, режущий слух, как ногтем по стеклу. Но потом слышен щелчок — тихий, почти неразличимый — и часть стены отъезжает в сторону с тихим скрежетом.

За стеной — ниша, а в ней сундучок. Маленький, обитый потемневшими от времени железными полосами, покрытый вековой пылью, которая лежит таким толстым слоем, что узор на крышке не разглядеть. Замок проржавел насквозь, рассыпается в руках ржавой трухой.

Внутри — свитки. Пергамент желтый, как осенние листья, ломкий — боюсь дышать на него, чтобы не рассыпался. Но печати целы — воск потрескался, местами откололся, но гербы читаются. Двуглавый орел с короной — королевский герб.

— Смотрите! — Марта разворачивает первый свиток с бесконечной осторожностью. Пергамент хрустит протестующе. — «Грамота о привилегиях приюта святой Элизабет… год от Рождества Христова 1543… именем Его Величества короля Фердинанда Третьего…»

Читаю дальше вслух, запинаясь на старинных оборотах:

«…даруется приюту святой Элизабет и всем его обитателям особая защита короны. Никто — ни дворянин, ни простолюдин, ни даже церковный суд — не имеет права вторгаться на территорию приюта без разрешения смотрительницы. Нарушивший сию грамоту будет судим как государственный преступник и ответит перед королевским судом…»

— Это же… это же полная неприкосновенность! — Томас аж подпрыгивает от волнения, пыль поднимается облаком. — Барон не может нам ничего сделать! Мы под защитой короля!

— Если грамота еще действует, — осторожно говорю я, сворачивая пергамент обратно. — Ей пятьсот лет. Много воды утекло, много королей сменилось.

— Королевские грамоты не имеют срока давности! — важно заявляет Марта, выпрямляя спину. — Я читала в «Своде законов королевства». Если их специально не отменили особым указом — они вечные. Это основа права!

Господи, неужели у нас есть шанс? Неужели этот пожелтевший кусок пергамента может нас спасти?

После обеда решаем попрактиковаться с магическими способностями детей. Если уж они проявились так ярко, нужно научиться их контролировать, а не то в момент опасности может случиться катастрофа.

Собираемся в большом зале — здесь просторно, а главное, каменные стены не загорятся, если что пойдет не так. Страж ложится у двери, как часовой — уши торчком, готов вскочить при первой опасности.

— Так, — говорю, стараясь звучать уверенно, хотя понятия не имею, как учить магии. В моем мире максимум волшебства — это когда суфле не опадает. — Давайте попробуем по очереди. Медленно, осторожно. Тео, начнем с тебя. Попробуй поднять… вот эту ложку. Одну ложку!

Тео кивает, сосредоточенно хмурится — между бровей появляется вертикальная складка. Протягивает руку к ложке на столе, пальцы слегка дрожат от напряжения. Лицо краснеет, на лбу выступают капельки пота.

Ложка дрожит, как лист на ветру. Потом медленно, неуверенно поднимается на дюйм над столом. И вдруг — ДЗЫНЬ! — все ложки, вилки, ножи в зале взлетают к потолку, как стая металлических птиц! Звенят, сталкиваясь друг с другом, кружатся в безумном танце.

— Ой! — Тео испуганно опускает руку, будто обжегся, и столовые приборы дождем падают на пол. Грохот такой, что закладывает уши. Одна вилка втыкается в деревянную балку и дрожит, как камертон.

— Ничего страшного, — говорю, хотя у самой колени подгибаются. — Это как учиться готовить — сначала все подгорает. Томас, твоя очередь. Попробуй притянуть один гвоздь. Один!

Томас кивает серьезно, подходит к столу, где я положила обычный кованый гвоздь. Закрывает глаза, делает глубокий вдох-выдох, как перед сложной работой в кузнице. Протягивает руку — медленно, плавно. Воздух вокруг его ладони начинает дрожать, искажаться, как над раскаленной печью.

Гвоздь дергается, начинает катиться к нему по столу, оставляя тонкую царапину на дереве. И тут со всех стен начинают вылетать гвозди — со свистом, как пули! Картины падают с грохотом, рамы разбиваются. Доска отваливается от стола, доски пола начинают выгибаться дугой. Даже подковы над дверью срываются с места и летят к Томасу!

— Прекрати! — кричу я, пригибаясь — подкова просвистела в дюйме от моей головы.

Томас сжимает кулак, и металлический дождь прекращается. Гвозди, болты, подковы падают на пол с звоном. В стенах остаются дыры.

— Это сложнее, чем кажется, — бормочет он, глядя на разгром. Щека у него поцарапана пролетевшим гвоздем, течет тонкая струйка крови.

Страж встает, подходит к Томасу и тихо рычит. Не угрожающе — скорее поучительно, как старый учитель, объясняющий урок бестолковому ученику. Потом садится и начинает мерно дышать — вдох-выдох, вдох-выдох, грудная клетка поднимается и опадает ритмично.

— Он учит тебя дышать? — удивляется Марта, наклоняя голову.

— Кажется, да. — Томас смотрит на пса с недоверием.

Но повторяет за Стражем — глубокий вдох через нос, медленный выдох через рот. Еще раз. И еще. Плечи расслабляются, лицо разглаживается. И пробует снова. На этот раз один гвоздь плавно скользит к нему по столу и мягко прыгает в ладонь.

— Получилось! — Лицо Томаса светлеет от радости.

Так и продолжаем — дети учатся, Страж помогает. Он подходит к каждому, кто теряет контроль, и своим примером показывает, как успокоиться. Когда Лили случайно заставляет все цветы в вазах вырасти до потолка — стебли толщиной с мою руку, листья как лопухи — пес подходит и тихо урчит, пока она не начинает дышать ровнее. Когда у Марты загорается скатерть (она пыталась просто согреть остывший чай, а получился почти пожар), Страж… дует на огонь. Просто дует, как человек задувает свечу, и пламя гаснет.

— Он что, волшебный пес? — спрашивает Тесса, разинув рот.

Страж смотрит на неё и… подмигивает? Левый глаз закрывается и открывается, а в уголке морды появляется что-то похожее на улыбку. Или мне показалось?

Тук-тук в дверь — робкий, неуверенный.

— Входите!

Это Грета с письмом. В руках конверт, запечатанный черным сургучом.

— Гонец приехал! От графа! Красивый такой гонец, в ливрее с золотыми пуговицами!

Разворачиваю письмо. Почерк Отто — четкий, решительный, чуть наклоненный вправо:

"Клара,

Нашел документы о долгах барона. Ситуация хуже, чем думал — он должен ростовщику Якобу Крюку (да, у него действительно крюк вместо левой руки) астрономическую сумму. Если не вернет в течение недели — потеряет всё. Но это также означает, что он в отчаянии и может пойти на безумные поступки.

Работаю с отцом Бенедиктом над правом убежища. Старик копается в архивах с энтузиазмом кладоискателя — говорит, не видел таких интересных дел со времен своей молодости. К вечеру приеду с новостями.

Будьте осторожны. Барон нанял дюжину головорезов — видел их в таверне «Три кабана». Рожи такие, что детей лучше прятать.

Ваш Отто

p.s. Отец Бенедикт просил передать — если дети проявляют дары, пусть представляют, что сила течет через них, как вода через русло реки, а не взрывается, как порох. Плавность и контроль важнее силы."

— Вода через русло, — повторяю я, складывая письмо. — Давайте попробуем. Представьте, что вы не источник силы, а… проводник. Как труба для воды или русло для реки.

И странное дело — работает! Когда Тео представляет силу как поток, а не толчок, ложка плавно левитирует, кружится в воздухе, как лист на ветру. Когда Марта думает о тепле как о медленной реке, а не вспышке, вода в чашке нагревается постепенно — сначала теплеет, потом начинает париться, но не вскипает взрывом.

К вечеру дети уже могут делать простые вещи без разрушения половины замка. Тео передвигает предметы по одному. Томас притягивает металл, не вырывая гвозди из всех стен. Лили заставляет цветы расти медленно, по одному лепестку. Марта греет воду, не поджигая всё вокруг.

Прогресс! Маленький, но прогресс. Может, мы и правда справимся?

Солнце клонится к закату, окрашивая небо в медовые и розовые тона — как персик, который начал портиться. Длинные тени ложатся через двор, и в них уже холодно, хотя на солнце еще тепло. Слышу знакомый стук копыт — размеренный, четкий. Отто.

Выхожу встречать. Он спешивается одним текучим движением — годы в седле дают о себе знать. Но вижу — под глазами темные круги, как синяки. Щетина. Рубашка помята, ворот расстегнут, видна ложбинка между ключицами.

— Вы не спали всю ночь? — спрашиваю, подходя ближе.

— Было много работы. — Достает из седельной сумки толстую папку, перевязанную бечевкой. — Но оно того стоило. Смотрите.

Идем в дом. На кухне дети уже накрывают к ужину — режут хлеб (Тесса отпиливает горбушку и тут же откусывает), разливают молоко (Тео проливает половину), раскладывают ложки (малыши ставят их не с той стороны). При виде Отто все оживляются, как щенки, увидевшие хозяина:

— Граф Отто! — Лили бросается к нему, обнимает за ногу.

— Вы остаетесь на ужин? — Марта уже достает дополнительную миску.

— А корону привезли? — Тесса не оставляет надежды.

— Тесса, сколько можно про корону! — одергивает её Марта, но без злости — видно, что ей самой интересно.

— Остаюсь, если позволите. — Отто улыбается устало, садится на скамью тяжело, будто кости болят. — И никакой короны, Тесса. Зато привез кое-что получше — документы, которые защитят вас от барона. Если правильно их использовать.

За ужином — простая картофельная похлебка, но горячая, сытная, с луком и морковью — Отто рассказывает. Дети слушают, раскрыв рты, забывая жевать:

— Барон должен ростовщику Якобу по прозвищу Крюк. Знаете, почему Крюк? — Отто делает паузу для эффекта. — У него железный крюк вместо левой руки. Потерял её, когда выбивал долги из одного купца. Купец оказался с ножом.

— Страшный человек? — Робин прижимается к Грете.

— Очень. Говорят, он никогда не улыбается. И никогда не прощает долгов. — Отто отпивает молока, на верхней губе остаются белые усы. — Барон взял у него огромную сумму под залог имения. Если не вернет через неделю — потеряет всё. Дом, землю, титул. Потому он так отчаянно цепляется за долг вашего отца, Клара. Сорок тысяч талеров — это его единственная надежда.

— Но зачем ему госпожа Клара? — спрашивает Томас, хмурясь.

Отто мрачнеет еще больше — брови сходятся на переносице, челюсти сжимаются:

— Если Клара станет его любовницей, он сможет шантажировать её отца этим позором, требуя еще больше денег. Или… — он запинается, подбирая слова, — или он планирует «уступить» её Крюку в счет своего долга. Ростовщики берут не только деньги в уплату.

— Что⁈ — Тесса вскакивает так резко, что миска опрокидывается, похлебка льется на стол. — Он хочет продать госпожу Клару⁈ Как корову на базаре⁈

— Тише, — Отто поднимает руку. — Это только мои подозрения. Но такое случалось. Красивые дворянки исчезали, а потом… — он замолкает, но все понимают недосказанное.

Дети бледнеют. Даже Томас выглядит испуганным — адамово яблоко дергается, когда он сглатывает.

После ужина дети расходятся — уроки никто не отменял, хозяйство требует внимания, малышей пора укладывать. А мы с Отто остаемся на кухне. Я штопаю порванное на балу платье — иголка входит в шелк с тихим шуршанием, нитка тянется следом, как паутинка. Руки должны быть заняты, иначе начну теребить край передника или накручивать на палец выбившуюся прядь волос — дурацкие привычки, которые выдают нервозность. Отто листает старинную книгу законов — страницы желтые, как осенние листья, некоторые порваны и заклеены полосками пергамента.

— Послушайте, — говорит он вдруг, и голос звучит странно — смесь волнения и неуверенности. — «Если смотрительница приюта святой Элизабет выйдет замуж, её супруг автоматически становится защитником приюта с всеми вытекающими правами и обязанностями, включая право применения силы против любых посягательств.»

Иголка замирает в воздухе. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле.

— К чему вы это? — Голос звучит выше, чем хотелось бы.

— Просто… интересный факт. — Но смотрит он не в книгу, а на меня. Карие глаза с золотыми искорками в свете свечи кажутся почти черными. — Очень интересный факт, учитывая обстоятельства.

Молчание тянется, густое, как мед, который долго стоял в холодном погребе. Треск поленьев в печи кажется громовым. Где-то наверху скрипит половица — кто-то из детей ходит. Или это старый дом устраивается на ночь, как старик в постели.

— Госпожа Клара! — Тесса высовывается из-за двери так внезапно, что я вскрикиваю и колю себя иглой. Капелька крови выступает на пальце, яркая, как рубин. — А можно граф Отто почитает нам сказку? У него голос красивый! Низкий такой, бархатный!

Момент разбит. Но может, оно и к лучшему. Я не готова к этому разговору. Еще не готова.

— Если граф не против…

— С удовольствием. — Он откладывает книгу законов, встает. Скамья скрипит. — Давно не читал сказки. В последний раз — своей младшей сестре, но это было лет пятнадцать назад.

— У вас есть сестра? — удивляется Тесса.

— Была. Умерла от лихорадки десять лет назад. Ей было двенадцать.

Неловкое молчание. Тесса теребит край передника, не зная, что сказать.

— Пойдемте, — говорит Отто мягко. — Где собираемся?

Собираются все в большом зале — даже Томас, хотя делает вид, что просто мимо проходил и задержался послушать краем уха. Устраиваются вокруг камина — огонь потрескивает, искры взлетают в трубу, как золотые пчелы. Малыши на полу, прижавшись к Стражу с двух сторон — пес лежит, раскинувшись, как черный ковер. Девочки на скамье, Тесса подтянула ноги под себя. Томас у окна, якобы смотрит на звезды, но ухо повернуто к Отто.

Отто читает сказку про рыцаря и дракона — старую, знакомую, но в его исполнении она звучит по-новому. Голос у него действительно низкий, бархатный, обволакивает как теплое одеяло холодной ночью. Он меняет голоса для персонажей — рычит за дракона, говорит высоким голосом за принцессу, героически звучит за рыцаря. Дети хихикают, когда он изображает испуганного короля.

Лили засыпает первой — голова клонится на грудь, глаза закрываются. Прислоняется к Грете, та обнимает её, не переставая слушать. Робин борется со сном изо всех сил — трет глаза кулачками, зевает, показывая все свои молочные зубы, но глаза слипаются.

— «И жили они долго и счастливо, пока смерть не разлучила их,» — заканчивает Отто.

— Грустный конец, — вздыхает Тесса. — Почему смерть? Почему не просто долго и счастливо?

— Потому что всё когда-нибудь заканчивается, — отвечает Отто. — Но это делает счастье еще ценнее. Зная, что оно не вечно, мы дорожим каждым моментом.

— Философия перед сном — верный способ вызвать кошмары, — бормочет Томас, но в голосе нет язвительности.

— Вот бы и нам так, — вздыхает Тесса, потягиваясь. — Долго и счастливо. Без всяких баронов и угроз.

— Будет, — говорит Отто уверенно, глядя на меня. — Обязательно будет. Мы позаботимся об этом.

Мы. Он сказал «мы». Будто мы уже вместе. Будто само собой разумеется.

Дети расходятся спать — сонные, зевающие, спотыкающиеся о собственные ноги. Несу Робина на руках — он совсем легкий, одни косточки да кожа. Укладываю в постель, накрываю одеялом. Он бормочет что-то во сне, хватает меня за руку маленькими пальчиками. Сижу рядом, пока хватка не ослабевает.

Провожаю Отто до ворот. Ночь ясная, холодная, как колодезная вода. Звезды яркие — без городской засветки они кажутся близкими, будто можно дотянуться рукой. Млечный путь тянется через всё небо молочной рекой. В моем мире я такого неба никогда не видела.

— Это будет трудный день, — говорит он тихо, глядя на звезды.

— Знаю. Барон придет с дюжиной головорезов.

— Я приеду рано. До рассвета. С отцом Бенедиктом и документами. И с несколькими своими людьми — немного, пять-шесть человек, но надежных. Встретим барона во всеоружии.

— Отто… — не знаю, что хочу сказать. Спасибо? Боюсь? Не оставляйте нас? Или что-то другое, что вертится на языке, но не решается вырваться?

Он шагает ко мне — два быстрых шага, сокращая расстояние до нуля. Берет мое лицо в ладони — руки теплые, мозолистые, пахнут кожей седла и металлом. Большие пальцы проводят по скулам, стирая слезы, которых я не заметила.

— Всё будет хорошо, — шепчет он. — Я не дам вас в обиду. Никого из вас. Клянусь.

Наклоняется. Его дыхание на моих губах — теплое, пахнет мятным чаем, который мы пили после ужина. Сердце колотится так громко, что он должен слышать. Закрываю глаза…

— ГАВ!

Страж стоит за моей спиной, смотрит на дорогу и рычит. Низко, угрожающе, шерсть дыбом от загривка до хвоста.

Отто мгновенно отпускает меня, рука ложится на рукоять шпаги. Всматриваемся в темноту. Ничего не видно, но Страж продолжает рычать, делает несколько шагов к воротам, принюхивается.

— Кто-то наблюдает? — шепчу я.

— Или что-то. — Отто садится в седло одним движением. — Запирайте ворота. Засов на все замки. И что бы ни случилось ночью — не выходите. Даже если услышите крики. Даже если услышите мой голос. Не выходите. Страж защитит.

Пришпоривает коня и уезжает быстрым галопом — копыта цокают по камням, высекая искры. А я стою у ворот, чувствуя, как холод пробирается под платье, обвивается вокруг ног, как змея.

Кто-то следит. Барон послал шпионов? Или это что-то другое, что-то связанное с магией замка?

Запираю ворота — тяжелый дубовый брус падает на место с глухим стуком. Железные засовы скрипят протестующе, но поддаются. Страж обходит периметр двора, обнюхивает каждый угол, каждую тень. Потом возвращается ко мне, тычется огромной головой в ладонь.

— Что там было, а? Что ты почуял?

Он смотрит на меня зелеными глазами, в которых отражается лунный свет. Потом поворачивается и идет к дому. У дверей останавливается, оборачивается — мол, идешь или нет?

Ночью не сплю. Ворочаюсь на перине, которая кажется набитой камнями. Простыни сбиваются в комок, подушка становится плоской, как блин. Слушаю, как Страж ходит по замку — слышен стук когтей по каменному полу. Патрулирует. Охраняет.

Встаю, подхожу к окну. В саду белые розы светятся в лунном свете призрачным светом. Но теперь замечаю — некоторые начали краснеть. По краям лепестков появился розовый оттенок, который в темноте кажется почти черным.

Розы меняют цвет. Это знак? Предупреждение? Или просто природа берет свое?

Где-то вдалеке воет волк. Или собака. Или ветер воет в трубах. Не могу разобрать. Страж внизу отвечает — низкий, протяжный вой, от которого мурашки бегут по спине.

Завтра последний день подготовки. А послезавтра — барон придет за ответом. С дюжиной головорезов, с угрозами, с железной решимостью получить своё.

Господи, дай нам силы. Дай нам мудрости. Дай нам чуда.

Засыпаю под утро, когда первые петухи начинают кричать. И снится мне белая дама — стоит в саду среди роз, которые становятся красными от её прикосновения. Она поворачивается ко мне, и я вижу её лицо.

Это я. То есть Клара. Нет, не Клара — Маргарет. А может, все мы одна и та же душа, которая возвращается снова и снова, чтобы защитить этот дом, этих детей, эту любовь.

«Скоро всё решится,» — говорит она/я моим/не моим голосом. «Будь сильной. Будь мудрой. И помни — любовь сильнее страха.»

Просыпаюсь от грохота. Что-то тяжелое упало во дворе. Металлический звон, потом тишина.