Глава 12 · День перед бурей

Просыпаюсь от звона.

Тонкий, противный, как когда вилкой по тарелке. Всё металлическое в комнате дрожит и поёт. Подсвечник на столе вибрирует, дверная ручка дребезжит, гвозди в стенах — господи, гвозди! — издают тонкий стон, будто их кто-то медленно вытягивает.

Что за чертовщина?

Выскакиваю из постели. Босые ноги — в ледяной камень. За ночь пол выстыл так, что пальцы мгновенно немеют, но некогда искать туфли. В коридоре сталкиваюсь с Мартой — нос к носу, чуть лбами не стукнулись. Она тоже бежит, волосы как воронье гнездо, в руках почему-то кочерга.

— Томас! — говорим одновременно.

Врываемся в комнату мальчиков. Дверь — в стену, с потолка штукатурка.

И я вижу.

Томас мечется на кровати. Простыни — мокрый ком. Лицо блестит, будто маслом смазали. Кулаки сжаты так, что костяшки белые. А вокруг него — хаос. Металл левитирует. Весь. Ножик для ногтей медленно вращается у изголовья. Пряжка от ремня кружится над столом, как сонная муха. Гвозди — десятки, сотни? — выползают из досок со скрежетом. Звук такой, что зубы сводит.

— Томас! — Хватаю за плечи, трясу. Рубашка под пальцами — хоть выжимай. — Проснись!

Глаза распахиваются. Дикие. Чужие. Зрачки на пол-лица.

И металл падает.

Всё разом. Звон, грохот, стук. Гвозди дождём на пол — дробный перестук, как горох из банки. Ножик втыкается в половицу рядом с моей босой ногой. Сантиметр левее — и без пальца.

— Я… что я… — Голос сиплый, чужой.

— Кошмар?

Кивает — убираю мокрую прядь с его лба. Волосы слиплись, пахнут кислым. Страхом пахнут. Я этот запах знаю — на кухне так пахнет, когда стажёр первый раз обжигается и понимает, что ожог серьёзный.

— Барон пришёл. — Томас всё ещё дрожит. Зубы стучат. — С солдатами. Много. В чёрных плащах. И они забирали. Всех. По одному. Грета кричала, звала меня. А я не мог… руки как ватные… металл не слушался…

— Это сон. — Притягиваю его к себе. Пятнадцать лет, почти с меня ростом, а сейчас — как маленький. Потерянный. — Мы здесь. Все здесь.

Тео на соседней кровати. Сидит, колени к груди, смотрит на брата.

— У меня тоже, — тихо. — Про огонь. Библиотека горела. Книги кричали.

Книги. Кричали.

Господи.

На кухне собираемся медленно. Будто по воде идём — каждый шаг с усилием. Растапливаю печь на автомате. Щепка. Береста. Искра. Первый огонёк — робкий, сонный. Даже огонь сегодня не хочет просыпаться.

Вода для каши. Нож в хлеб — вчерашний, чуть зачерствел, режется с хрустом. Привычные движения. За них можно спрятаться, как за ширму.

Дети приходят. По одному, по двое. Тихие. Тесса не прыгает — сидит, уставилась в пустую миску, будто там ответы на все вопросы. Лили прижалась к Марте так, что не разлепить. Малыши сцепились пальцами — костяшки белые.

— У всех плохие сны?

Кивают. Восемь голов. Молча.

Едим. Каша стынет, покрывается плёнкой — противной, морщинистой. Хлеб крошится — никто не замечает. Страж у порога лежит тихо. Даже он сегодня не такой.

БАМ-БАМ-БАМ!

Все подскакивают. Кружка из пальцев Тео — на стол, молоко лужей, на пол капает.

— Открою. — Томас встаёт. Тяжело, будто мешок на плечах.

Отец Бенедикт. Слезает с осла, кряхтит, за поясницу держится. С ним трое стариков из деревни — лица знакомые, морщины как трещины в сухой земле. В руках корзины, свёртки. Пахнет от них хлебом и сеном. И ещё чем-то. Тревогой?

— Госпожа Клара. — Кланяется. Руки дрожат — вижу. — Документы принёс. И новости.

Сажаю за стол. Марта — молоко, Роза — хлеб. Руки заняты — легче.

— Плохие?

— Всякие. — Отпивает, в бороде белые капли. — Плохие: нужна подпись епископа. Он в столице. Два дня туда, два обратно.

Четыре дня. Которых нет.

— Хорошие — деревня за вас.

Вилли-мельник кивает. Борода белая от муки, когда говорит — пыль летит:

— Помним добро. Госпожа Маргарет деревню от мора спасла — бабка рассказывала. Вы как она. Розы в октябре, вода светится. Замок признал — и мы признаём.

Корзины на стол. Хлеб — тёплый ещё, корка хрустит, пар идёт. Яйца в соломе — крупные, коричневые, как шоколадные конфеты. Мёд — густой, тягучий, янтарный. Огурцы в мутном рассоле. И курица. Чёрная. Живая. Квохчет возмущённо, глаза жёлтые, злые.

— Для защиты, — объясняет беззубый старик. — Чёрная курица беду отводит. Прабабка говорила.

Тесса тянет руку — погладить.

Курица клюёт. Быстро, зло. Точно в палец.

— Ай! Вредина!

— Защитная, — старик почти улыбается. — На чужих злая, к своим добрая. Прикормите — ваша будет. Насмерть.

Пьём чай с мёдом. Сладость растекается по языку, чуть-чуть отпускает. Старики рассказывают. Голоса глухие, слова падают тяжело:

— Головорезов нанял. Дюжину. Вчера через деревню ехали.

— Морды — детей прятали. — Вилли качает головой, мука сыплется. — У одного глаз вытек, шрам через всю рожу. У другого уха нет. Нелюди.

— Но и мы не лыком. — Третий стучит кулаком по столу. — Придём. С вилами, с косами. Соседей не бросаем.

Уходят.

Сидим молча.

Дюжина. Вооружённых. Завтра.

Встаю. Скамья скрипит по полу — режет уши.

— В огород. Овощи собрать.

Отговорка. Все понимают. Никто не держит.

В огороде тихо. Ветер в сухой ботве — шшш-шшш. Будто шепчет кто-то.

На колени у грядки. Морковь из земли — одну, другую. Земля холодная, мокрая, под ногтями сразу грязь. Пахнет осенью. Прелыми листьями. Настоящим.

Не как кошмары. Не как угрозы.

Страж приходит. Молча. Ложится рядом, голова на лапы. Бок тёплый, дышит ровно.

Глажу между ушами. Шерсть жёсткая, как проволока.

— Что делать, а? Как их защитить?

Смотрит. Зелёные глаза. Понимает? Или просто небо отражается?

Тычется носом в ладонь. Мокрый. Холодный. Живой.

К полудню возвращаюсь. Корзина полная — морковь, кабачки последние, укроп каким-то чудом выжил. Руки по локоть в земле, колени мокрые.

На кухне — Отто.

За столом, перед ним бумаги ворохом, книги потрёпанные. Волосы — будто два часа пятернёй ерошил. Щетина. Тени под глазами.

— Привет. — Поднимает взгляд. — Всё думаю о том законе.

Корзину у двери. Сажусь напротив. Стол между нами — старый, дубовый, весь в царапинах. Но чувствую его. Тепло. Запах дыма от вчерашней кузницы.

— Про защитника приюта?

— Да. — Бумаги в сторону, трёт переносицу. — Слушай. Если смотрительница замужем — муж получает все права защиты. Все. Включая силу против любого, кто угрожает.

Пауза.

Часы тикают. Угли потрескивают. Наверху Тесса что-то роняет.

— Клара. — Тянется через стол. Накрывает мою руку. Ладонь горячая, шершавая. — Это единственный способ. Завтра барон с головорезами. Как граф и муж — смогу противостоять законно. Выходи за меня.

Вот так. Без прелюдий. Без кольца в коробочке. «Выходи за меня» — как «передай соль».

— Отто…

— Знаю. — Сжимает руку. — Неромантично. Практично. Но… — голос срывается, откашливается. — Давно хочу. С того дня, когда увидел тебя в сером платье. Босую. С мукой на носу. Ты командовала детьми, как генерал, и гладила Лили по голове одновременно. Подумал тогда — вот она. Просто сказать не хватало… чего-то.

Смотрю на наши руки. Его — большая, загорелая, мозоли, шрамы от искр. Моя — бледная, земля под ногтями.

— Мне подумать надо.

— Конечно. — Убирает руку. Сразу холодно. — В кузнице буду. С Томасом ворота укрепляем.

Встаёт. Уходит. Половицы скрипят.

Сижу. Смотрю на пустое место. На пятно от его локтя на столе.

В сад. Ноги сами несут.

Розы. Белые. Цветут, хотя октябрь. Хотя не должны. Трогаю лепестки — холодные, влажные. Пахнут летом.

— Это безумие, — говорю им вслух. Голос странный в тишине. — Замуж за человека, которого две недели знаю. В чужом теле. В чужом мире. Я даже год здешний не знаю. Страну. Религию.

Молчат. Качаются на ветру.

— Но люблю его. Кажется. — Смеюсь. Истерично немного. — Откуда мне знать, что такое любовь? В прошлой жизни — Дима из бухгалтерии, два месяца, тоска зелёная. Шеф-повар из конкурентов, полгода, ярко и больно. Не любовь. А тут…

Закрываю глаза.

Его лицо. Карие глаза с искорками. Ямочка, когда улыбается. Руки — как молот держит, как детей гладит, как моей щеки касается.

Как читал сказку. Как встал между нами и толпой. Как сказал «моя жена» — не собственность в голосе. Гордость. Защита.

— Ладно. — Открываю глаза. — Будь что будет.

Розы молчат. Но вроде одобряют.

В кузницу.

Стук молота издалека — ритмичный. Звон-звон-звон, пауза, звон.

Томас и Отто работают. Молча. Синхронно. Молоты вверх-вниз, будто танец. Искры от наковальни — золотой дождь. Пахнет железом, дымом, потом.

— Отто.

Оборачиваются оба. Лица красные, мокрые.

— Томас, оставь нас.

Смотрит на меня. На Отто. Понимает. Кивает, выходит.

— Согласна.

Молот падает. Гулко, в земляной пол.

— Правда?

— Но по-настоящему. — Шаг к нему. Ещё шаг. — Не бумажка для закона. Не просто защита. Хочу семью. Настоящую.

— Клара… — Шаг навстречу. Берёт моё лицо в ладони. На больших пальцах копоть — остаётся на щеках. Чёрные полосы. Боевая раскраска. — Для меня всегда было настоящим. С первого дня.

Целует.

Не осторожно. Глубоко. Отчаянно. Будто боится — передумаю. Губы сухие, обветренные. Щетина колется. Пахнет дымом, металлом, почему-то мятой.

Идеально. Именно так.

— Когда? — Отстраняюсь. Голова кругом, губы горят.

— Сегодня. Сейчас. — Серьёзно, без улыбки. — Пока не поздно. Чтобы завтра — законно. Чтобы никто не придрался.

Сегодня. Через час. Свадьба.

Господи. Что я делаю?

Тео — за отцом Бенедиктом. Старик у Вилли остановился, недалеко.

— Зачем церковное? — спрашиваю. Нервы звенят. Руки не находят места — то передник теребят, то косу. — Может, просто объявим?

— Нужно официальное. Запись в книге, подпись, печать. Иначе барон оспорит.

Логично. Расчётливо. Правильно.

Час. Отец Бенедикт на осле. Слезает кряхтя, но глаза блестят.

— Любовь не ждёт, — говорит вместо приветствия. — И замку семья нужна. Давно. Идёмте.

Но сначала — ужин. Настаиваю. Хотя внутри всё кричит: быстрее, пока не передумала, пока страх не победил.

Обычный ужин. Похлёбка — густая, с луком, с травами от Лили. Хлеб — вчерашний, но поджаренный с маслом, хрустит. Молоко с мёдом от стариков.

Дети едят молча. Поглядывают. Чувствуют. Тесса рот открывает — Марта пинает под столом. Три раза.

После. Младшие клюют носами над пустыми мисками.

— Дети. Мы с графом Отто хотим сказать…

— Поженитесь! — Тесса взрывается. — Знала! Знала-знала! Он на вас смотрит, как Страж на мясо! Глаза голодные, хвостом виляет!

Все смотрят. Вопрос в глазах. Надежда. Страх.

— Да, — говорит Отто. — Если не против.

— За! — Томас, рука вверх. — Полностью! Абсолютно!

— И я! — Марта.

— И мы! — близняшки хором.

— Страж его любит, — тихо говорит Лили. — Плохих не любит.

Все руки вверх. Даже малыши машут — не понимают, но не отстают.

— Решено. — Улыбаюсь. Дрожит улыбка, но настоящая. — Сегодня вечером. Все приглашены.

— А платье⁈ — Тесса подскакивает. — Белое нужно! И фата! И…

— Тесса. — Марта, рука на плечо. — Потом красивое. Сейчас — главное.

Тринадцать лет. А понимает больше меня.

Часовня.

Холодно. Камни ночь держат. Изо рта — пар. Свечей четыре, по углам. Тени пляшут на стенах. Витраж — днём красивый, сейчас чёрная дыра.

Я в синем платье. В том самом, в котором сегодня в огороде. Пятна от земли застирала, но видно, если знать. Волосы распущены, Лили воткнула за ухо белую розу из сада. Лепестки холодят висок.

Отто в той же рубашке. Пятно ржавчины на рукаве. Копоть на щеке — не сказала стереть. Пусть. Настоящее.

Дети полукругом. Томас и Марта впереди — свидетели. Серьёзные. Тео держит малышей. Тесса подпрыгивает. Роза уже плачет — молча, слёзы по щекам.

Страж у двери. Зелёные глаза следят.

— Дорогие мои, — начинает отец Бенедикт. Голос тихий, не похож на обычное ворчание. — Собрались в непростой час. Времена тяжёлые, но любовь…

— Можно короче? — шёпот Тессы на всю часовню. — Писать хочу!

Фырканье. Ещё. И смеёмся — все, тихо, ладонями рты зажимаем. Даже отец Бенедикт улыбается, морщины складываются по-доброму.

— Хорошо, юная леди. Короче. — Откашливается. — Оттомар фон Штайнберг. Берёшь Клару в жёны? Любить, защищать, в болезни и здравии?

— Да. — Голос хриплый. Держит мои руки — дрожат. — Беру. Клянусь.

— Клара фон Райнхардт. Берёшь Оттомара в мужья? Обещаешь…

— Да, — перебиваю. — Да, беру, клянусь, всё — да.

Тесса хмыкает. Марта смотрит укоризненно. Отец Бенедикт кивает.

— Кольца?

Отто лезет в карман. Достаёт.

Дыхание перехватывает.

Железные. Простые. Грубые, неровные, следы молота видны. Металл тёмный, матовый. Никакого блеска.

— Прости. — Не смотрит в глаза. — Золота не было. Времени не было. Просто взял железо и…

— Идеальные.

Потому что сам. Своими руками. Этой ночью, пока я спала. Выковал обручальные кольца.

Надеваем друг другу. Металл тёплый — не от огня. От его рук. Садится плотно, тяжело. Настоящее.

— Муж и жена. — Голос отца Бенедикта звенит. — Можете…

— Целуйтесь уже! — хором дети.

Целуемся.

При свечах. При детях. При Боге, которого не знаю, но который, кажется, здесь есть. В этих стенах.

Муж и жена. Граф и графиня. Кузнец и повариха.

Семья.

Праздник — какой есть.

Марта достаёт пирог. Яблочный. «Просто так пекла, на всякий случай». Ага. Как же. Томас находит вино в кладовой. Отец Бенедикт делает вид, что не видит. Тео берёт флейту — играет фальшиво, ноты мимо, но от души.

Танцуем в большом зале. Отто ведёт — сбивается. Я наступаю на ноги. Он — мне. Дети хихикают.

— Ужасно танцуем, — шепчу.

— Зато вместе. — Кружит меня, юбка колоколом.

Все танцуют. Томас с Мартой — она красная до ушей. Тесса с Тео — то ли вальс, то ли драка. Малыши прыгают и визжат.

Роза за клавесином — расстроенный, нашли в западном крыле. Мелодия кривая, хромая. Живая.

К ночи всё стихает. Младшие засыпают где попало — Лили на диване калачиком, малыши на полу в подушках, под гобеленом.

— Здесь оставайтесь, — говорю старшим. — Все вместе. Безопаснее.

Никто не спорит. Одеяла, подушки, перины. Общий лагерь вокруг камина. Как поход. Как семья.

— Спать. — Отто, голос усталый. — Завтра силы нужны.

— Защитите нас? — Томас. — Как граф?

— Как граф и муж смотрительницы — да. Закон старый, но работает.

— Армия есть? — Тесса, один глаз приоткрыт.

— Не армия. Десяток верных. Завтра гонца пошлю — к полудню будут.

— А если барон раньше?

— Справимся. Вместе.

Укладываемся. Дети затихают, дыхание ровное. Лежу рядом с Отто, он обнимает, укрывает одеялом. Сердце под моей щекой — ровно, спокойно.

— Жалеешь? — шёпотом.

— О чём?

— Женился на женщине, которую почти не знаешь. Которая две недели назад появилась и ведёт себя не как благородная дама. Хлеб режет как кухарка. Придворных манер — ноль.

Молчит. Гладит по волосам. Потом:

— Женился на женщине, которую люблю. Которая за две недели детей счастливыми сделала — впервые за двадцать лет. Которая смотрит на меня так, будто я… важен. Не титул. Не кузница. Не деньги. Я. Этого достаточно.

Под утро — звук.

Копыта. Много. Скрип колёс. Лязг металла.

Туман за окном — белый, густой. Молоко. Но звуки ближе. Ближе.

Барон.

Страж встаёт первым. К двери — медленно, тяжело. Старый воин перед боем. Шерсть дыбом. Рычание из груди — низкое, заполняет зал.

Отто сжимает мою руку. На пальце — железное кольцо. Такое же, как у меня. Грубое. Тяжёлое.

Наше.

— Вместе?

— Вместе.

БАМ! БАМ! БАМ!

— Именем закона! Открывайте!

Дети вскакивают разом. Хватают что под руку. Томас — кочергу. Марта — хлебный нож. Тесса — тяжёлый половник. Тео — книгу.

Книгу⁈

Малыши держатся друг за друга. Глаза огромные.

Семья. Мы — семья.

Защитим свой дом.

Иду открывать.