Глава 13 · Утро с привкусом железа
Во рту — вкус железа.
Не кровь. Именно железо — холодное, металлическое. Как в детстве, когда лизнула качели на морозе. Язык немеет, но не больно. Странно. Откуда?
Кольцо на пальце — грубое, железное — слабо светится. Голубоватым. Как те подковы в кузнице.
БАМ! БАМ! БАМ!
— Именем закона! Открывайте!
Иду к воротам. Ноги несут сами — не чувствую пола, не чувствую холода. Только стук сердца в ушах. И этот привкус железа.
Отто рядом. Дети за спиной — слышу их дыхание, частое, испуганное. Страж впереди, шерсть дыбом, рычание низкое.
Поднимаю брус. Тяжёлый, руки дрожат. Дерево скользкое от росы. Отто помогает. Вместе отодвигаем засов.
Ворота распахиваются.
Барон на вороном коне. Чёрный камзол, золотое шитьё — при полном параде. Будто на бал собрался, а не детей отбирать. Но глаза — как у бешеной собаки. Белки красные, зрачки прыгают.
За ним — его люди. Дюжина рож. Шрамы, кривые носы, гнилые зубы — будто со дна бочки с тухлой рыбой достали. У одного вместо глаза — дыра, кожей затянуло. У другого полуха нет. И пахнет от них… Господи. Кровью пахнет. Старой, засохшей, въевшейся в одежду. Так пахнет разделочная доска, если мясо на ней забыли.
— Клара! — Барон расплывается в улыбке. От улыбки этой — бежать хочется. Далеко и быстро. — Дорогая Клара. Время вышло. Сорок тысяч. Или едешь со мной. Сейчас.
— Она никуда не едет. — Отто делает шаг вперёд.
Барон замечает его. Моргает. Узнаёт. Лицо наливается кровью — как варёная свёкла.
— Граф Штайнберг? Что вы тут делаете в такую рань?
— Защищаю свою жену.
Слова падают в тишину. Как камни в воду. Круги расходятся.
— Жену? ЖЕНУ⁈ — Барон в седле подпрыгивает. — Невозможно!
Отто достаёт свиток. Помятый, в каплях воска.
— Венчаны вчера. Отец Бенедикт свидетель. Она графиня Штайнберг. Моя. Прав у вас никаких.
Барон выхватывает свиток. Читает. Рвёт в клочья. Белые лоскуты летят, как снег.
— Плевать! Долг есть долг! И дети эти — ведьмы! Требую их для церковного суда!
И тут из тумана появляются люди.
Отец Бенедикт на осле. Старый, сгорбленный, но глаза горят. За ним деревенские — человек двадцать. В руках лопаты, грабли, дубины. Вилли-мельник с топором. Дед Матиас с вилами.
Когда успели собраться? Как узнали?
— Что за сборище⁈ — Барон озирается.
— Свидетели, — отец Бенедикт слезает с осла. Кряхтит, за поясницу держится. — И защитники.
Достаю из-за пазухи грамоту. Пергамент хрустит, вот-вот рассыплется. Но печать цела — двуглавый орёл с короной.
— Королевская грамота. Неприкосновенность приюта. Без разрешения смотрительницы никто входить не имеет права.
Барон смотрит на грамоту. Как на ядовитую змею.
— Подделка!
Отец Бенедикт берёт пергамент. Осторожно, двумя пальцами. Изучает.
— Подлинник. Старых документов я видел достаточно. Печать настоящая.
— К чёрту ваши бумажки! — Барон выхватывает шпагу. Лезвие свистит в воздухе. — Взять их! С детей начать!
Головорезы спешиваются. Медленно. Неохотно. Чуют что-то неладное. Но страх перед бароном сильнее.
Страж рычит. Низко, из самой груди. Звук такой, что волосы дыбом встают.
Первый головорез делает шаг к воротам.
Страж прыгает. Чёрная молния. Челюсти смыкаются на предплечье. Хруст. Вопль.
— Убить пса!
Арбалет щёлкает. Болт летит…
И останавливается.
В воздухе. В метре от Стража. Висит, дрожит, будто в желе застрял.
Оборачиваюсь.
Томас стоит в дверях. Белый как мел. Рука вытянута, пальцы дрожат. Вокруг ладони воздух искрится.
— Не. Трогайте. Нашего. Пса.
Болт поворачивается. Медленно. Нехотя. И летит обратно.
Арбалетчик падает плашмя — болт свистит над головой, втыкается в ворота. На ладонь ниже — и всё, не встал бы.
— Колдовство! — визжит барон. — Ведьмы! Все видели!
И тут…
Господи. Как это описать?
Земля под ногами начинает греться. Не гореть — греться, как печка на медленном огне. Сначала думаю — кажется. Но нет. Пар поднимается от земли. В октябре.
Туман вокруг краснеет. Не рассеивается — именно краснеет. Будто изнутри кто-то зажёг свечу. Красную.
Марта выходит из дома.
Тринадцать лет. Ночная рубашка. Босая. Господи, босая по холодной земле — но земля уже не холодная. Земля горячая. От неё.
Воздух вокруг Марты дрожит. Как над раскалённой сковородой. Как над кипящим бульоном.
— Уходите, — говорит она тихо. — Пожалуйста. Я не хочу никого… — голос срывается. Она сама не понимает, что делает. — Но если вы тронете мою семью…
Земля под бароном начинает дымиться. Конь танцует, храпит, пена с губ летит.
— АЙ! ГОРЯЧО!
Барон подпрыгивает в седле. Сапоги дымятся — дорогие, кожаные, небось золотой за пару.
А розы…
Оборачиваюсь — и сердце замирает.
Белые розы вспыхивают красным. Все. Разом. Будто кровью плеснули. И свечение от них идёт — мягкое, пульсирующее. Живое. Будто они дышат.
И вода в колодце запела.
Тонкий голос. Хрустальный. Мелодия древняя, не отсюда. Не из этого мира. Входит в кости, в кровь. Сердце бьётся в такт — я не могу это контролировать.
— Что происходит⁈ — Кто-то из бандитов пятится.
— Чудо, — шепчет дед Матиас и крестится. — Как при госпоже Маргарет. Замок проснулся.
Дети выходят из дома. Все. Даже малыши. Я их не звала — сами вышли. И от каждого идёт свет. Еле заметный, но он есть. Будто свечки внутри горят.
Тесса со сковородкой — откуда она её взяла? Тео с книгой — он что, зачитать их до смерти собрался? Лили держит букет фиалок — откуда фиалки в октябре⁈ Малыши просто стоят, держатся за руки и светятся.
— Демоны! — Кто-то из головорезов бросает оружие и бежит.
— Стоять! — орёт барон.
Но его люди уже разбегаются. Кто куда. В туман, в поле, прочь. Топот, крики, ругань.
Страж подходит ко мне. Смотрит снизу вверх. И глаза у него — не зелёные больше. Золотые. Как расплавленное золото. Как солнце.
И я понимаю.
Открываю рот — и говорю. Голос мой, но не только мой. Несколько голосов сразу. Древние, уставшие, мудрые. Женские голоса — десятки, может, сотни. Все, кто хранил это место до меня.
— Последнее предупреждение, барон. Уходите. Или замок вас не выпустит. Никогда.
Барон смотрит на нас. На светящихся детей. На красные розы. На золотоглазого пса. На меня — ту, что говорит чужими голосами. Лицо у него перекошено. Ярость и страх пополам.
— Это не конец! — визжит он. — Я вернусь! С армией! С инквизицией!
— Попробуйте.
Отто поднимает шпагу. Лезвие вспыхивает голубым. Ярким, холодным. Как подковы. Как кольцо на пальце.
Барон разворачивает коня. Резко — конь встаёт на дыбы. Пришпоривает так, что бока в кровь. Галопом уносится в туман.
Смотрим, как он исчезает. Как белая мгла глотает его — сначала коня, потом плащ, потом крик.
Тишина.
Потом всё гаснет. Разом, будто кто-то задул свечу.
Розы остаются красными, но больше не пульсируют. Вода замолкает на последней ноте — звенящей, высокой. Воздух перестаёт дрожать.
Марта падает. Просто ноги подкашиваются — и она падает. Подхватываю, еле успеваю. Мокрая от пота вся, дрожит, горячая как печка.
— Я не хотела, — шепчет она. — Оно само. Когда он на вас шпагой замахнулся — внутри что-то вспыхнуло. Я не могла остановить.
— Ты семью защищала. Молодец. Умница.
Томас тоже еле на ногах стоит. Отто подхватывает его под локоть.
— Я его направил, — говорит Томас и смотрит на свои руки. Обычные руки, уже не светятся. — Болт. Раньше я только чувствовал металл. Двигал случайно, во сне. А тут — захотел, и он послушался. Сразу. Как будто всю жизнь это делал.
— Ты спас Стража.
Страж подходит к Томасу. Лижет ему руку — длинным розовым языком. Глаза снова зелёные. Обычные собачьи глаза. Почти.
Отец Бенедикт откашливается. Все оборачиваются — забыли про него.
— Гонца пошлю к епископу. Сегодня же. Расскажу о чуде — розы в октябре, вода поющая, дети со светом святым. — Пауза. Хитрый прищур. — Епископ чудеса любит. Особенно те, что паломников привлекают. И деньги.
— Хитрый вы, — Отто усмехается.
— Богу служу. И детям. В таком порядке.
Деревенские топчутся. Неловко им. Не знают, куда глаза девать — то на розы смотрят, то на детей, то на землю, которая всё ещё тёплая.
— Мы это… пойдём, — Вилли мнёт шапку. — Работа ждёт.
— Спасибо. — Голос срывается. Чёрт. — Спасибо, что пришли.
— Соседям помогать положено, — дед Матиас смотрит на меня. Странно смотрит. Как на икону. — Тем более святому месту. Замок вас признал. Как госпожу Маргарет когда-то. Вы теперь хранительница. Настоящая.
Уходят. Медленно. Оглядываются. Переговариваются:
— Видал, как пацан болт остановил?.. — А девка-то, девка, землю нагрела!.. — А розы!.. — Чудо, говорю тебе, чудо…
Когда последний из них исчезает в тумане — ноги подкашиваются. Отто ловит меня. Прижимает к себе. Пахнет от него дымом, железом, потом. Родным пахнет.
— Всё кончилось?
— Пока да. Но барон вернётся.
— Не думаю. — Отец Бенедикт всё ещё здесь. Улыбается хитро. — Есть у меня информация о его долгах. Огромных. Ростовщику Крюку он должен. Если Крюк узнает, где должника искать…
Идём в дом.
Дети облепляют нас — со всех сторон, как тесто на руках. Тесса всё ещё сжимает сковородку, костяшки белые. Лили плачет в мой подол — тихо, беззвучно, только плечи трясутся.
— Мы победили?
— Да, милая. Победили.
— Насовсем?
Смотрю на них. На Томаса, который теперь может управлять металлом. На Марту с её огнём. На Тео с книгой, которой он собирался — что? Зачитать врагов до смерти? На Тессу со сковородкой. На малышей, которые светились.
Храбрые. Волшебные. Мои.
На Отто с его светящейся шпагой. На Стража, который точно не просто пёс. На замок, который проснулся, чтобы нас защитить.
— Не знаю, — говорю честно. — Но сегодня — да. Сегодня мы победили.
— А завтра?
— Завтра будет новый день. Разберёмся.
Иду на кухню.
Руки сами делают привычное. Печь растопить — щепка, береста, искра. Воду поставить — большой котёл, тот самый. Хлеб нарезать — вчерашний, чуть зачерствел, но с маслом сойдёт.
Привычные движения после непривычного утра.
Нож входит в хлеб с тихим хрустом. Пахнет дрожжами и домом.
Самый прекрасный запах на свете.
Марта заходит на кухню. Бледная ещё, но уже не дрожит. Молча берёт второй нож, начинает помогать.
Потом приходит Роза. Потом Томас. Потом остальные — по одному, по двое.
Готовим завтрак. Вместе. Молча. Как семья.
Потому что мы и есть семья. И это наш дом.
И мы его защитили.