Эпилог · Год спустя

Просыпаюсь от дыхания в лицо.

Горячее, пахнет молоком и мёдом — сладковато, по-детски. Не открывая глаз, знаю — это Анна. Новенькая наша. Пять лет, привезли неделю назад из сгоревшей деревни. Одна засыпать не может до сих пор.

— Тётя Клара, — шёпот еле слышный. — Можно яйцо?

Открываю один глаз. За окном темно, только серая полоска на востоке — рассвет обещает быть, но пока не торопится.

— Яйцо? Сейчас?

— Страж сказал, можно.

Страж сказал. Ага. Конечно сказал.

Сажусь, придерживая живот — восьмой месяц, тяжело стало. Ребёнок внутри потягивается, упирается чем-то под рёбра. Коленкой? Локтем? Отто рядом спит мёртвым сном — вчера до полуночи заказ выполнял. Двенадцать подков для королевской гвардии, все с особым плетением. Только он так умеет.

— Пойдём, — шепчу. — Только тихо.

Анна хватает меня за руку. Пальчики у неё холодные, костлявые. За неделю так и не отъелась. Марта говорит — время нужно. Всем им нужно время.

Спускаемся по лестнице. Ступени скрипят — третья, седьмая, предпоследняя. За год выучила их песню наизусть. Анна прижимается ко мне, когда проходим мимо окна — боится темноты за стеклом. Многие из новеньких боятся.

На кухне уже не пусто. Марта сидит у стола с горой вышивки, при единственной свече выводит узор — сложный, глаз не оторвать.

— Опять не спишь?

— Заказ срочный. Свадьба герцогской дочери, сто платков с гербом. — Трёт глаза. — Густав платит по золотому за штуку.

Сто золотых. Год назад мы бы в обморок упали от такой суммы. Сейчас — просто очень хороший заказ. Приют больше не бедствует. Подковы Отто, вышивки девочек, наши «благословенные» овощи — почти богатые стали. Почти.

Разбиваю яйцо на сковородку. Желток яркий, оранжевый — маленькое солнце. Наши куры несутся круглый год. Лили с ними разговаривает, а они в ответ несут яйца размером с кулак.

— Мне тоже! — Тео появляется в дверях, волосы торчат во все стороны. За год вытянулся, стал нескладным подростком с руками, которые словно отдельно от него живут. — И Робину. И Мартину. И…

— Стоп. Сколько вас там проснулось?

— Семеро. Нет, восемь. Тесса тоже встала.

Восемь голодных ртов на завтрак в пять утра. Обычное утро в приюте святой Элизабет.

Достаю большую сковороду — железную, тяжеленную. Отто её специально для нас выковал. Разбиваю два десятка яиц — благо, вчера три корзины собрали. Хлеб вчерашний режу — для гренок даже лучше, чем свежий. Марта уже греет молоко в большом кувшине.

— Госпожа Клара, можно я попробую? — Робин протискивается к плите. За год из молчаливого малыша превратился в болтуна, не остановишь. Его дар находить потерянное теперь по всей округе известен. За небольшую плату находит всё — от обручальных колец до сбежавших коров. — Я умею яичницу делать! Вы же меня учили!

— Давай, — передаю ему лопатку.

Смотрю, как дети суетятся вокруг плиты. Новенькие жмутся в углу — кроме Анны ещё трое приехали недавно. Брат с сестрой из разорившейся дворянской семьи, мальчик-сирота из столицы. Им тоже время нужно. Всем нужно время, чтобы понять — они дома. В безопасности.

— ПОЖАР! — крик сверху. — ГОРИМ!

Бросаю сковородку — Робин ловко подхватывает — и бегу наверх. Так быстро, как живот позволяет. Сердце колотится в горле.

Врываюсь в комнату старших девочек. Дыма нет. Огня нет. Есть Элиза — новенькая наша дворяночка, тринадцать лет, бледная как мел. И Роза, которая держит в руках тлеющее письмо.

— Я не хотела! — Роза чуть не плачет. — Читала при свече, а там… там про мать Элизы гадость написали, и я разозлилась, и оно само…

Письмо дымится по краям, буквы расплываются. Пахнет палёной бумагой и ещё чем-то — злобой, завистью, дешёвыми духами.

— От кого письмо?

— От моей тётушки, — шепчет Элиза. — Она пишет, что мать моя была… была… и что отец дурак, и хорошо, что они умерли, раз наследства не оставили…

Роза сжимает кулаки. Письмо вспыхивает синим пламенем. Сгорает в секунду. Пепел.

— Ой. — Роза смотрит на свои руки с удивлением. — Я теперь и синим огнём могу?

Может. Конечно может. За год её дар вырос невероятно. Марта теперь снег топит взглядом, бельё сушит за минуту, металл может нагреть докрасна. Отец Бенедикт говорит — благословение. Отец Франциск шептал — проклятие. Но отцу Франциску теперь никто не верит — выяснилось, что он церковные деньги присваивал.

— Прости, — Элиза прячет лицо в ладонях. — Мне не надо было хранить это письмо. Но оно же от семьи. Я думала…

Сажусь рядом на кровать, обнимаю её. Костлявая, дрожит вся.

— Семья — это не обязательно кровные родственники. Семья — это те, кто тебя любит. Кто защищает. Кто принимает такой, какая ты есть.

— Как вы нас?

— Как мы вас.

Снизу доносится грохот — судя по звуку, кто-то уронил противень. Потом смех. Тесса что-то орёт про летающие гренки. Топот множества ног.

— Пойдёмте завтракать. Пока Тесса кухню не разнесла окончательно.

Спускаемся.

На кухне хаос — но хаос привычный, домашний. Тео жонглирует гренками (когда только научился?), малыши визжат от восторга. Тесса пытается поймать гренку ртом. Томас стоит в дверях — ему уже шестнадцать, почти мужчина, над губой тень усов — и делает вид, что он слишком взрослый для таких глупостей. Но улыбается.

— Цирк прекратить! — командую, но без злости.

Рассаживаемся за длинный стол. Теперь нас двадцать восемь человек — пришлось новый заказывать. Отто сам сколотил, на каждом месте имя ребёнка вырезал. У новеньких пока пустые места, но скоро и их имена появятся.

Яичница, гренки, молоко. Обычный завтрак. Элиза ест осторожно, маленькими кусочками — дворянское воспитание. Её брат Эдвард уже третью порцию уминает — четырнадцать лет, растёт, вечно голодный. Мальчик из столицы — Петер — не ест совсем, только молоко пьёт.

— Петер яйца не любит, — объясняет Грета. Она теперь у нас главная по новеньким — талант успокаивать. — В том приюте, в столице, их тухлыми яйцами кормили. Его до сих пор от запаха тошнит.

Меняю его тарелку на хлеб с мёдом. Он благодарно кивает, но не улыбается. Рано ещё ему для улыбок.

— Мама Клара, — Анна дёргает меня за рукав. Уже «мама» — за одну неделю. — А когда малыш родится?

— Скоро. Через месяц, может быть.

— А он будет волшебный? Как мы?

Смотрю на них.

На Тео, который теперь читает на двенадцати языках, включая те, которых никто больше не знает. На Лили, чей сад кормит полдеревни. На Томаса с его властью над металлом — вчера ключ из колодца притянул, даже не напрягаясь. На Марту с её огнём. На всех остальных — волшебных, удивительных, моих.

— Не знаю. Но любимым будет точно.

БАМ! БАМ!

Все замирают. Старая травма — страх перед утренним стуком в ворота.

— Это Густав! — орёт Тесса с башни. Как она туда успела забраться — с гренкой в зубах — загадка природы. — С большой телегой приехал!

Купец Густав теперь к нам каждую неделю наведывается. Заказы привозит, готовое увозит. Деловой человек, но добрый — малышам всегда гостинцы привозит.

— Госпожа графиня! — кланяется с преувеличенным почтением. Я морщусь — до сих пор к титулу не привыкла. — Шёлк привёз для свадебных платков. И письмо от епископа.

Конверт дорогой, печать большая, восковая. Вскрываю.

"Дражайшая графиня Клара,

Рад сообщить, что приют святой Элизабет официально признан святым местом паломничества. Чудо цветущих роз, поющей воды и благословенных детей привлекает верующих со всего королевства.

Его Величество выделяет ежегодную субсидию в тысячу золотых на содержание приюта.

Также сообщаю — барон Отмар найден мёртвым в долговой тюрьме. Говорят, сошёл с ума, кричал про демонов и красные розы.

Королевство не понесло большой потери.

Ваш покорный слуга, Епископ Альберт"

Откладываю письмо.

Барон мёртв. Должна что-то чувствовать — облегчение? жалость? Но чувствую только пустоту. Он был угрозой, угроза миновала. Точка.

— Плохие новости? — Густав тревожно заглядывает мне в лицо.

— Нет. Просто старые истории закончились. — Встряхиваюсь. — Что там с шёлком?

После завтрака начинается обычная суета.

Уроки для младших — Тео учит их читать, его дар понимания языков помогает каждому ребёнку учиться в своём темпе. Вышивка для девочек — Марта и Роза передают мастерство новеньким. Томас в кузнице с Отто — звон металла разносится по всему двору.

Я в саду. С Лили и малышами. Собираем последние яблоки — огромные, сочные, мёдом пахнут. Лили просто касается ветки — и яблоки сами падают в корзину.

— Госпожа Клара, — Петер подходит. Заговорил наконец. Голос тихий, хриплый от долгого молчания. — А почему вы добрые?

Странный вопрос. Задумываюсь, подбирая слова.

— Потому что кто-то когда-то был добр ко мне. И я решила передать эту доброту дальше.

— А если… если я не смогу быть добрым? Я злюсь. На всех. За то, что родители умерли. За то, что я здесь оказался. За всё.

— Злиться — это нормально. Ты имеешь полное право злиться. Просто не застревай в этой злости надолго. Она как болото — засосёт и не отпустит.

Он кивает, задумывается. Потом неловко берёт яблоко и протягивает Анне.

Маленький жест. Но важный. Первый шаг из болота.

К обеду возвращается Отто. Весь в саже, пахнет дымом и металлом, но глаза сияют.

— Готово! — объявляет с порога. — Королевский заказ выполнен!

Дети тут же облепляют его со всех сторон. Тесса виснет на руке, малыши липнут к ногам. Он смеётся, пытается обнять всех разом.

— И ещё новость, — подходит ко мне, обнимает осторожно, чтобы живот не придавить. — Письмо от сестры пришло.

Замираю. Отто редко говорит о своей семье. Отец умер, с матерью он не общается. Но была младшая сестра.

— Я думал, она умерла. Десять лет назад, от лихорадки. Но оказалось… — голос у него срывается. — Оказалось, родители отдали её в монастырь. А мне сказали, что умерла. Чтобы я не искал. А она жива. Монахиня в женской обители. Пишет, что хочет встретиться.

— Мы поедем к ней?

— Она сама сюда хочет приехать. Посмотреть на мою семью. На мою жизнь.

На нашу семью. На нашу жизнь.

Вечером, когда всё затихает.

После ужина. После сказки на ночь — Томас читает малышам, голос у него бархатный, как у Отто. После того как все разошлись по комнатам.

Сижу в библиотеке одна.

Страж лежит у моих ног. За год он ничуть не изменился — всё такой же огромный, чёрный, с умными зелёными глазами. Иногда мне кажется, что он вообще не стареет. Что он был здесь всегда и останется после нас.

Листаю хроники приюта. Старые записи, новые. Вот запись столетней давности. Вот прошлогодняя. А вот — чистая страница.

Беру перо.

"Год 1749 от Рождества Христова. Двадцать восьмой день октября.

В приюте святой Элизабет проживает двадцать восемь детей. Все здоровы, сыты, обучаются грамоте и ремёслам. Многие из них проявляют удивительные дары, которые епископ Альберт признал божественными.

Смотрительница графиня Клара фон Штайнберг ожидает ребёнка. Граф Оттомар фон Штайнберг продолжает обучать мальчиков кузнечному делу и выполняет королевские заказы.

Розы цветут круглый год. Вода в колодце чиста и сладка. Земля плодородна сверх всякой меры.

Замок хранит и защищает всех, кто живёт в нём с любовью.

Записано рукой Клары, урождённой…"

Останавливаюсь.

Урождённой кем? Фон Райнхардт? Или всё-таки Сергеевой?

Страж поднимает голову и смотрит на меня. В зелёных глазах — понимание.

Дописываю:

«Записано рукой Клары, хранительницы приюта, матери двадцати восьми детей, жены кузнеца-графа, бывшей поварихи из другого мира, которая наконец нашла свой дом.»

Потому что это правда. Вся правда, какая есть.

Закрываю хронику. Глажу Стража между ушами — шерсть жёсткая, тёплая. Он урчит, как огромный кот.

Завтра будет новый день.

Придут новые дети — война на севере оставила многих сиротами. Надо готовить комнаты, запасать еду, шить одежду.

Но это завтра.

А сегодня я дома. С мужем, который выковал мне кольцо из простого железа. С детьми, которые зовут меня мамой. С волшебным псом. В замке, который умеет петь и цвести.

Знаете что?

Я больше не скучаю по Москве. По ресторану. По прошлой жизни. Потому что та Татьяна — которая умерла над плитой — всю жизнь искала дом и не могла найти.

А нашла его здесь. В чужом теле. В чужом мире. Среди чужих детей, которые стали родными.

Может быть, в этом и есть настоящая магия. Не в поющей воде и не в вечных розах. А в том, что разбитые судьбы могут срастись в одну семью. Что любовь не спрашивает, откуда ты пришёл. Что дом — это не место.

Дом — это люди.

Ребёнок толкается под сердцем. Новая жизнь. Часть меня и часть Отто. Родится здесь, в замке, который поёт. Вырастет среди волшебных братьев и сестёр.

И это правильно. Единственно правильно.

Потому что мы дома.