Глава 21

После того как Верн немного отогрелся и пришел в себя, Эльза предложила ему разобрать котомку – все равно надо было понять, что у нового постояльца есть из припасов и вещей, которые могли пригодиться в общем хозяйстве. Оборотень не возражал, только кивнул устало и развязал тесемки своего потертого мешка.

На стол перед нами легли нехитрые пожитки.

Первыми появились ножи. Три штуки, завернутые в промасленную тряпицу, чтобы не ржавели. Один – большой, с широким лезвием, похожий на тесак, удобный для разделки туши. Второй – поменьше, с тонким, чуть изогнутым клинком, явно для снятия шкуры и тонкой работы. Третий – совсем маленький, почти игрушечный, но с виду острый, как бритва. Все ножи были самодельными, но сделано на совесть – рукоятки из кости, плотно подогнанные, лезвия наточены до блеска.

– Сам ковал, – негромко сказал Верн, заметив мой взгляд. – Кузница была в одном селении, где я зимовал прошлый год. Хозяин разрешил попользоваться за помощь. Вот и смастерил, пока время было.

Астор тут же подался вперед, разглядывая ножи с профессиональным интересом. Он взял в руки большой тесак, повертел, прищурился, провел пальцем по лезвию.

– Хорошая работа, – сказал он с уважением. – Гномы бы одобрили. Баланс правильный, заточка – зверь, а не нож.

Верн смущенно дернул плечом, будто похвала была ему в диковинку.

Следом из котомки появилась баночка – простая глиняная, с плотной крышкой из коры, закрепленной бечевкой. Когда Верн откупорил ее, по кухне поплыл терпкий, чуть горьковатый аромат трав. Я узнала мяту и зверобой, но были и другие запахи – незнакомые, лесные, с легкой хвойной ноткой.

– Травяной сбор, – пояснил оборотень. – Для чая. От усталости хорошо, согревает, силы возвращает. Я сам собираю, еще бабка учила. Там иван-чай, лист малины, немного зверобоя, смородиновый лист, и еще кое-что по мелочи. Если заваривать покрепче – от простуды помогает.

Ольгерра, до этого наблюдавшая со стороны, оживилась. Она взяла баночку, понюхала, прикрыв глаза, и удовлетворенно кивнула:

– Хороший сбор. Чистый, без примесей. Травы правильно сушены, силу сохранили. Это нам пригодится, особенно в зимние холода.

Последним из котомки был извлечен сверток – холстина, перевязанная бечевкой. Внутри оказалось вяленое мясо. Немного, ломтей десять – двенадцать, темных, жестких на вид, но пахнущих аппетитно, с дымком. Верн развернул сверток и выложил мясо на стол.

– Дичь, – сказал он коротко. – Заяц и пара уток. Осенью добыл, провялил над костром. Думал, растяну до зимы, да не рассчитал. Еще немного осталось. Берите в общий котел, я не жаден.

Эльза окинула припасы хозяйским взглядом, прикидывая, на сколько их хватит, и кивнула:

– Добро. Лишним не будет.

– Ты сказал, что лекарь, – напомнила я, когда все вещи были разобраны и уложены. – Где учился?

Верн усмехнулся невесело:

– Нигде не учился, госпожа. Так, жизнь научила. У нас в роду все охотниками были, а я родился слабым – в детстве много болел. Пока рос, перечитал все, что по лечению нашлось в деревенской библиотеке. Потом странствовать начал – у кого-то учился, что-то сам пробовал. Травы собирать еще бабка научила. А раны зашивать, кости править, зубы рвать – это уже опыт, практика. В Покинутых землях без этого никак. Сам себя лечил, другим помогал, когда брали.

– И сколько берешь за лечение? – поинтересовался Мартен.

– Кто чем может, – пожал плечами Верн. – Кто едой, кто кровом, кто словом добрым. Я не торгую, я помогаю. Но и мне помогают, когда надо. Так и живем.

Он говорил просто, без рисовки, и я почему-то сразу поверила ему. В этом усталом, измотанном оборотне чувствовалась та же порода, что и в остальных обитателях усадьбы – те, кто выживает не за счет силы или хитрости, а за счет умения быть нужным другим.

– Значит, теперь ты наш лекарь, – подвела я итог. – Раненых у нас, слава богам, пока нет, но на всякий случай пусть твои травы и ножи будут под рукой. А мясо твое пойдет в общий котел. Идет?

Верн кивнул.

– Идет, госпожа. Спасибо вам.

Эльза уже прикидывала, куда пристроить баночку с травами – на полку, где у нее хранились собственные запасы сушеных растений. Гномы все еще вертели в руках ножи, обсуждая качество закалки. Лина подсела поближе к Верну, разглядывая его с детским любопытством.

– А покажешь потом, какие травы где собирать? – спросила она тихо. – Я тоже хочу научиться.

Оборотень посмотрел на девочку, и в усталых глазах его мелькнуло что-то теплое.

– Покажу, маленькая. Весной, как снег сойдет, пойдем в лес. Если мать отпустит.

Эльза только рукой махнула – мол, посмотрим.

За окном всё так же сыпал снег, и ветер завывал в трубах. Но в доме стало еще на одного обитателя больше, и это тепло, разливающееся по комнатам, было не только от печей. Глава 22

Прошло три дня с тех пор, как Верн обосновался в усадьбе. Он быстро вписался в нашу разношерстную компанию – помогал гномам с ремонтом, чинил сбрую вместе с Мартеном, даже Эльзе на кухне пару раз подсобил, настрогав трав для чая. Лина от него не отходила, требуя рассказов о лесных травах и зверях, и Верн рассказывал – тихо, негромко, но так увлекательно, что даже взрослые заслушивались.

Я почти успокоилась после того случая с шартаками. Почти убедила себя, что это было случайностью, игрой света, оптическим обманом. Тем более Ольгерра, проверив меня еще раз, не нашла никаких новых следов магии – только ту же старую порчу, въевшуюся в самое нутро.

– Может, амулеты сработали как-то не так? – предположила она тогда, но в голосе не было уверенности. – Или защита дома усилилась из-за того, что нас стало больше. Я не знаю, госпожа. Честно – не знаю.

Я и сама не знала. И, если честно, боялась знать.

На четвертую ночь после появления Верна все изменилось.

Я проснулась от странного гула. Он шел отовсюду – от стен, от пола, от самих камней, из которых был сложен дом. Гул нарастал, становился громче, и в нем слышались ноты, от которых кровь стыла в жилах.

Я вскочила, накинула тулуп поверх ночной рубахи и выбежала в коридор. Там уже были все – гномы с молотками, Мартен с топором, Эльза с ножом, Лина, прижатая к стене матерью. Ольгерра стояла у входной двери, прижав ладони к косяку, и лицо ее было белее снега за окном

– Они идут, – сказала она глухо. – Много. Очень много. Не шартаки – настоящая нежить. Та, из Бездны.

Верн, только что выскочивший из своей комнаты, замер, услышав эти слова.

– Сколько у нас времени? – спросила я, подходя к Ольгерре.

– Минута. Может, две. Барьер держит, но они давят. Я не знаю, сколько продержится.

– Выходим, – сказала я. – Все. Если барьер падет, лучше встретить их снаружи, чем ждать, пока они ворвутся.

Никто не возразил. Мы высыпали на крыльцо, и картина, открывшаяся глазам, заставила сердце пропустить удар.

Лес на опушке кишел. Тьма, живая и густая, перетекала между деревьями, и в этой тьме двигались фигуры. Много фигур – высокие, тонкие, с длинными конечностями, и низкие, приземистые, похожие на огромных жаб. Глаза горели зеленым и красным. Воздух вибрировал от их присутствия.

Они бились о невидимый барьер, и тот вспыхивал голубым, сдерживая натиск. Но вспышки становились все слабее, а твари все наседали.

– Не продержится долго, – прошептала Ольгерра. – Их слишком много.

И вдруг одна из фигур – высокая, с длинными руками, похожими на ветви иссохшего дерева – остановилась. Она повернула голову, и я поняла: она смотрит на меня. Прямо на меня, сквозь толпу, сквозь барьер, сквозь всех, кто стоял рядом.

Она закричала. Пронзительно, оглушительно, и в этом крике слышалась ненависть – древняя, бесконечная, голодная.

А потом рванула вперед.

Она пробила барьер. Не сломала, не разрушила – просто прошла сквозь него, будто его и не было. Ольгерра вскрикнула и упала на колени – защита рухнула в одной точке, и магия ударила по создателю.

Тварь неслась прямо на меня.

Я видела ее лицо – если это можно было назвать лицом. Пустые глазницы, провал рта, серая кожа, обтягивающая череп. Руки-ветви тянулись ко мне, когтистые пальцы уже почти коснулись…

И в этот момент произошло то же, что с шартаком.

Вспышка. Яркая, золотая, ослепительная. Тварь налетела на что-то – на невидимую стену, которая возникла передо мной в последний миг. Раздался звук, похожий на удар грома, и нежить просто… исчезла. Рассыпалась прахом, который тут же развеял ветер.

Тишина.

Она длилась одно мгновение, но показалось вечностью. А потом остальные твари – те, что были за барьером – заверещали, заметались, и бросились прочь. В лес. Подальше от этого места. Подальше от меня.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Снег падал на лицо, таял на щеках. Рядом кто-то всхлипнул – кажется, Лина. Мартен выругался сдавленно, по-волчьи. Астор выронил молоток.

– Госпожа… – голос Ольгерры был хриплым, сдавленным. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. – Госпожа, что это?

Я не знала. Я действительно не знала.

Но теперь я была уверена: это не случайность. Не защита дома. Не амулеты.

Это была я.

Или что-то во мне. Что-то, что просыпалось. Что-то, что боялась даже самая страшная нежить.

Верн шагнул ко мне, осторожно, будто к дикому зверю. В глазах его было странное выражение – смесь страха и какого-то древнего, родового узнавания.

– Та кровь, что течет в вас, госпожа, – сказал он тихо. – Она древнее, чем эти земли. Древнее, чем Бездна. Я чую это. Мы все чуем.

Я посмотрела на свои руки. Обычные руки. Чуть дрожащие. Но теперь я знала: это только оболочка.

Где-то глубоко внутри меня спало что-то такое, чему нет имени. И это что-то только что спасло нам всем жизнь.