10.2

Стрельцов подобрался, но Глафира Андреевна успокаивающе погладила мужа по руке.

— Я ценю ваше мужество, Дарья Захаровна, — негромко произнесла она — Это… не слишком приятная история.

Она начала рассказывать, неторопливо и спокойно. Честно говоря, не знаю, смогла бы я на ее месте говорить так же спокойно даже после того, как все разрешилось, и вроде бы к лучшему. Ведь именно мой, с позволения сказать, батюшка приложил немало сил для того, чтобы деревенская дворянка и уездный исправник виделись как можно чаще и дольше. Хотя у него самого, разумеется, были другие планы.

Купец Захар Харитонович Кошкин, сколотивший огромное состояние, страстно желал дворянского титула. Купить его легально было невозможно. И тогда он нашел изящный, как ему казалось, выход: жениться на девушке, последней из своего рода, которой высочайшим повелением разрешено удочерение титула. То есть разрешено передать его мужу и детям, дабы род не пресекся.

Дело выглядело довольно простым. Найти девушку, сироту из обедневшего рода, Глафиру Верховскую. Договориться с опекуншей, обеспечить указ о передаче титула — какими именно средствами, оставалось только догадываться, учитывая, что род Верховских не был ни древним, ни знатным, ни прославленным.

— Мне эта идея, мягко говоря, не пришлась по душе, — все так же спокойно продолжала Глафира.

Мне на ее месте тоже не пришлась бы: идти замуж за купца, чья дочь выглядит моей ровесницей. Но утром того дня, когда должны были объявить о помолвке, опекуншу Глафиры нашли убитой. Дворянская опека вернула девушке права распоряжаться собственной жизнью и имуществом, и та наотрез отказалась выходить замуж за Кошкина.

— Захар Харитонович не привык отступать, — продолжала Стрельцова. — Когда уговоры и посулы не помогли, он перешел к экономическому давлению. Попытался разорить меня окончательно. Но и я — человек упрямый.

Она улыбнулась, легко и открыто, как бы признавая этот недопустимый, с точки зрения местного общества, для девицы недостаток. А я наконец поняла, что мне нравилось в этой женщине. Она, как и я, не собиралась сдаваться, даже когда все выглядело хуже некуда.

— Глафира Андреевна организовала товарищество среди местных дворян, — вступил Стрельцов. — Чтобы продать товары, производимые на их землях, на ярмарке в Великом Торжище. Обоз получился большой. Захар Харитонович нанял людей, чтобы напасть на этот обоз. Ограбить, уничтожить товар, а вместе с ним — и репутацию Глафиры Андреевны, и ее возможность встать на ноги.

Он замолчал. Я поняла намек.

— Его… взяли с поличным? — В глазах Стрельцова промелькнуло недоумение, и я поправилась: — Арестовали на месте нападения?

Супруги переглянулись.

— Прошу прощения, Дарья Захаровна, вам будет больно это услышать, — очень осторожно произнес граф. — Но именно во время этого нападения погиб ваш старший брат. При многих свидетелях.

Я склонила голову. На самом деле я не испытывала каких-то особых чувств по этому поводу, потому что не помнила ни самого Захара Кошкина, ни его сыновей, которые сейчас считались моими братьями. Но этот жест позволял ненадолго спрятать лицо и подумать.

Пусть, как утверждает тетка, дело сфабриковано. Пусть тогда и нападение подстроил сам исправник. Подстроил и притащил за тридевять земель старшего сына Кошкина, чтобы тот помахал саблей, или чем там они рубились, и дал себя угробить при всем честном народе — а исправник потом мог свалить все на его отца?

Бред.

Как ни крути, приходилось признать, что рыльце у батюшки, Захара Харитоновича, было в пушку. И сыновей он втянул свои дела, а дочь, на мое счастье, счел негодной ни на что, кроме как продать ее замуж дворянину ради титула для внуков на случай, если собственная затея не выгорит.

Она и не выгорела. Только вместе с собой Захар Кошкин утянул на дно всю свою семью. Даже сестру жены, пусть и не на тот свет, но на грань выживания.

Я подняла голову.

— Спасибо за откровенность, Глафира Андреевна, Кирилл Аркадьевич. — И, пожалуй, я не буду уточнять, от чьей именно руки погиб мой так называемый брат. — Эта версия событий значительно отличается от той, что рассказывала мне тетка. Боюсь, ей трудно принять, за чей счет Захар Харитонович содержал семью в достатке.

Графиня кивнула.

— Я понимаю. Иногда для того, чтобы услышать правду, действительно нужно мужество, которое найдет в себе не каждый. У вас оно есть.

— Дело не в мужестве. Отец у меня один, каким бы он ни был — другого не будет, и прошлое я изменить не способна. Однако теперь я знаю, что он не был невинной жертвой оговора, и буду лучше понимать, какое наследство он мне оставил.

— И что вы намерены с этим делать? — поинтересовался Стрельцов.

— С этим — ничего. Никому не под силу исправить прошлое, — повторила я. — Я могу только решить, что делать со своей жизнью. А с этим все просто. — Я улыбнулась. — Сегодня я собираюсь готовиться к благотворительной ярмарке. А потом — печь пряники, вступить в гильдию и торговать в лавке, которая осталась мне вместе с домом. Пусть наследство моего батюшки послужит чему-то хорошему.

Стрельцов хмыкнул. В его глазах мелькнуло одобрение.

— Что ж. Весьма прагматичный подход, Дарья Захаровна. Желаю вам удачи на ярмарке. И, — он чуть прищурился, — будьте осторожны. Ваш супруг, господин Ветров, человек не самого большого ума, однако отчаяние делает людей непредсказуемыми.

— Прошу прощения?

— Он — игрок. А карточные долги, как известно, требуют быстрых решений.

Только этого мне не хватало!

— Спасибо за предупреждение, Кирилл Аркадьевич. Я буду осторожна.