10.3

Дом Марьи Алексеевны оказался деревянным, одноэтажным, с мезонином. Вместо лакея меня встретила горничная, приняла одежду и корзину с пряниками, и вскоре меня провели в гостиную.

Первым, на что падал взгляд заходящего в комнату, были три портрета. Мужчины в военной форме с богатым шитьем. Двоим на вид не больше сорока, третий выглядел, наверное, лет на десять моложе нынешней Марьи Алексеевны. Родственники? Мужья? Все трое, судя по черным лентам на рамах, уже на том свете.

Мебель казалась добротной и крепкой — прямо как сама хозяйка. Генеральша поднялась мне навстречу из тяжелого кресла с гнутыми ножками, и стало видно, что когда-то яркая обивка выцвела до благородной приглушенности.

— Здравствуй, здравствуй, Даша. — Она оглядела меня с ног до головы. — Проходи, садись. Чаю?

Горничная поставила на столик у кресла корзинку, и Марья Алексеевна кивнула сама себе.

— Чаю. Принеси, милая. — Это уже горничной.

— Чаю с удовольствием, Марья Алексеевна. — Я подождала, пока она сядет, и опустилась в кресло напротив. — И примите пряники, пожалуйста. За помощь с ярмаркой не знаю как вас и благодарить.

— Благодарить будешь, когда продашь, — отрезала она. Развязав салфетку, взяла пряник.

— Рисунок другой. — Она повертела его, разглядывая. — Тот вроде с розочкой был, а это что за зверь? Белка?

— Белка, — ответила я. — У меня ручная живет, вот я и решила, пусть на пряниках будет, чтобы мои сразу от всех отличали.

— Ручная, говоришь? — прищурилась она. — Ты приручила или от родителей досталась?

— Она сама ко мне прибилась, замечательная умница оказалась.

Марья Алексеевна задумчиво покачала головой, но делиться своей мыслью не стала. Понюхала пряник.

— Мятный?

Я кивнула.

Она откусила, медленно прожевала.

— Весьма недурно. Пожалуй, даже лучше, чем те, что ты князю оставила.

— Не хуже по крайней мере.

— Мой второй муж, Павел Игнатьевич, царствие ему небесное, — она обернулась к среднему портрету, — из каждого похода местные сладости привозил. Помнится, как-то вот такой, — она показала ладонью примерно на метр от пола, — ящик приволок. Думала, на год хватит, так он все детям сослуживцев раздарил. — Марья Алексеевна снова откусила пряник. — Он бы одобрил.

Я склонила голову, не то благодаря, не то отдавая дань памяти покойному Павлу Игнатьевичу.

— Марья Алексеевна, хотела бы попросить вас об одолжении. Расскажите, пожалуйста, где будет ярмарка и где там мое место, если оно вам известно. Чтобы я примерно понимала, к чему готовиться.

— Не только расскажу, но и покажу. — Она поднялась из кресла с неожиданным для ее комплекции проворством. — Поехали. Заодно и я развеюсь, а то засиделась дома будто тесто в квашне.

Выезд Марьи Алексеевны, как и ее дом, оказался под стать хозяйке. Крепкие сани, медвежья полость. Лоснящиеся ухоженные лошади и кучер в тулупе.

Морозило. Солнце стояло низко, белое и яркое, и снег на улицах искрился так, что глазам было больно. Дыхание вырывалось облачками и тут же оседало инеем на воротнике. Город выглядел нарядно, по-праздничному: свежие еловые ветки на дверях лавок, расчищенные дорожки, бабы в цветастых платках спешили по своим делам, стараясь не задерживаться на ветру.

Здание дворянского собрания стояло на той же площади, что и управа и кафедральный собор. Белые колонны, широкое крыльцо, расчищенное от снега до камня ступеней.

Швейцар при виде Марьи Алексеевны распахнул дверь и поклонился так, будто встречал как минимум губернаторшу.

— Это Дарья Захаровна Ветрова. — Марья Алексеевна кивнула на меня. — Запомни. Она завтра в благотворительной ярмарке участвует. Пропускать беспрепятственно.

Швейцар поклонился снова, уже мне. Я ответила кивком, стараясь выглядеть так, будто меня каждый день представляют швейцарам дворянских собраний.

Мы двинулись через анфиладу комнат.

— Гостиная, — информировала меня Марья Алексеевна. — Бальный зал.

В обеих комнатах пахло свежей стружкой. Вдоль стен стояли козлы, накрытые где досками, а где просто рогожей. На козлах лежали записки с фамилиями.

Бальный зал впечатлял. Высокие потолки, лепнина, огромные окна, галерея под потолком для оркестра. Стены здесь украшали драпировки и искусственные цветы. Мой взгляд упал на табличку на козлах. «Кн. Северская», чуть дальше — «Гр. Стрельцова». Здесь действительно будет высший свет Комаринского уезда. Каким чудом меня занесло в столь сиятельную компанию?

— Столовая, — сообщила мне Марья Алексеевна, когда мы перешли в третью залу. Я едва не присвистнула: выглядела она раза в два просторнее бальной.

— На балах, Дашенька, танцуют не все, — заметила Марья Алексеевна, перехватив мой взгляд. — Кто-то стар, кто-то застенчив, кто-то ноги бережет. А вот от ужина еще никто на моей памяти не отказывался.

Только вот козлы здесь стояли потеснее, и досок на них не было, только рогожа.

Марья Алексеевна провела меня в самый конец залы, к углу без окон.

— Вот. — Она указала на последние козлы у стены. — Прости, милая. Ты в самый последний момент вписалась, только здесь и сумела тебе место выбить.

Я улыбнулась.

— Ничего страшного, Марья Алексеевна. Как говорят, не место красит человека, а человек — место.

Генеральша хмыкнула и посмотрела на меня с тем выражением, с каким, наверное, ее покойные мужья смотрели на молодого офицера, который не пригнулся под огнем.

— А ты не из тех, кто киснет, голубушка. Мне это нравится.