13.1

Нюрка нервно затеребила передник. Парашка сжала перед собой руки, перетянутые бинтами. Как бы кожа снова не растрескалась.

Тетка вскинулась было на фразе «можете оставить себе все, что я подарила», но ничего не сказала. Только тоже отвела глаза. Ей-то точно идти некуда, оставалась бы еще какая-то родня, давно бы к ней прибилась.

— Барыня! — Нюрка вскинула голову, в глазах ее блеснули слезы. — Барыня, куда же мы пойдем?

Я могла бы сказать, что в каком-нибудь трактире всегда нужны кухонные девки. Только работала уже Парашка в трактире.

Нюрка шмыгнула носом.

— Да и не по-людски это. Вы нас подобрали. Кормите со своего стола. Сахар дали, и вот это вот… — Она указала на тарелку со следами крема от десерта. — Что ж теперь, бросить вас из-за того, что ваш барин… — Она замялась, пытаясь подобрать не оскорбительные слова в адрес Ветрова. — Мизинца вашего не стоит?

Она тряхнула головой.

— Не пойду я никуда. Грязь — не сало, высохло и отстало. Я от вас только добро видела, и другие поймут, какая вы хорошая.

Парашка все еще смотрела в пол, сжимая руки.

— Вы не бьете, барыня, и кормите досыта. Плевать мне на господские сплетни, я останусь.

— Господи помилуй, Дашка! — опомнилась тетка. Вскочила с лавки и заметалась по кухне. — Это что же этот таракан запечный удумал! Жену свою в карты проиграть, как кобылу! Да как же мы людям в глаза-то смотреть будем?

— Обычно будем смотреть. Пусть стыдится тот, кто не по-человечески поступает.

— Много ты понимаешь! Забыла, как на нас пальцем показывали, дескать, Захар Харитонович — душегуб и мошенник, поди, и все остальные не без греха! Теперь и вовсе носа из дома не высунем! Только и остается, что двери закрыть и ставни заколотить, и все равно ворота дегтем вымажут!

— Сядь, тетушка, — сказала я. — И запомни: я от людей прятаться не буду.

— Так сраму же не оберемся!

— Сраму мы не оберемся, если сейчас запремся в доме. Скажут, прячется — значит совесть нечиста. А мне стыдиться нечего. Я не вещь, которую можно просто передать новому хозяину. — Я помолчала. — Поэтому я собираюсь и еду на благотворительную ярмарку, даже если мне придется ехать туда одной.

— Окстись, Дашка! На тебя ж все пальцем показывать будут!

— Либо я говорю сама за себя, либо говорят за меня. Если я не приеду — будут повторять за Ветровым, а уж у него язык без костей, сама знаешь. — Я вздернула подбородок, как будто на меня уже таращились любопытные. — Если я появлюсь на благотворительной ярмарке с прямой спиной и не стыдясь смотреть людям в лицо — кто-то поверит сплетням, а кто-то — собственным глазам. Одни действительно будут говорить о проигранной бабе. Другие — о невинно оскорбленной женщине, которая сохраняет достоинство, несмотря на подлость мужа. — Я помолчала. — Приказывать и за собой тащить вас не буду. Придется туго, никуда не денешься. Скандал уже случился. Но от того, как я сейчас себя поведу, будет зависеть, утихнет он через неделю или похоронит меня навсегда. И вас вместе со мной.

— Дашенька, да как же ты там одна будешь! — Всплеснула руками тетка.

Я пожала плечами.

— Справлюсь.

Она помолчала. Села на лавку, пряча лицо в ладонях. Подняла голову.

— Одна не поедешь. Я с тобой. Не для того я тебя вот с такого, — она провела ладонью на уровне колен, — растила, чтобы теперь одну на растерзание сплетницам всяким бросить. Да я им всем морды их наглые порасцарапаю!

— Спасибо, тетушка! — Я обняла ее. — Но морды мы царапать не будем. Убьем их достоинством.

Тетка моргнула.

— Это как?

— Спина прямая, улыбка приветливая, голос ровный. Ни слова об этой истории первыми. Если кто спросит — да, наслышана, какой стыд и позор, бедный мой супруг совсем от карт рассудок потерял, помолитесь за его вразумление. И глаза в пол, будто слезу сочувствия к непутевому сдерживаешь.

Тетка прищурилась.

— Это что ж, выходит, он дурак, а не ты гулящая?

— Именно. Жена — стойко несет свой… — Я осеклась. — Свою ношу в виде непутевого гулящего мужа. Муж — ее недостоин. И точка. — Я обернулась к девочкам. — Вы с нами?

— Конечно, барыня, — подскочила Нюрка.

— Давайте, пока у нас есть немного времени, сошьем вам белые рукавички. Будете ходить по всем залам и пряники раздавать. Платки чистые у нас есть, фартуки нарядные тоже. Пусть все видят, что у нас все чисто и аккуратно.

— Барыня, я боюсь, — прошептала Парашка. — Там господа будут.

— Там будут не только господа, — сказала я. — Купцы и семьи их. Священство. Учителя, гувернеры, приказчики. Боишься господ — так и не суйся к ним. Подходи к тем, кто попроще, приглашай отведать пряничков, а ежели нравится — вон там, в столовой, в самом конце, где белка живая, ни за что не пропустите.

Парашка помолчала, обдумывая.

— Получается, мы с Нюркой не продавать, а угощать пряниками будем?

— Только угощать, такими, какими мы вчера елку украшали. Это же благотворительная ярмарка, там торговать только со своего места можно. Вот мы с тетушкой и будем торговать, а вы вдвоем — угощать. Готова поспорить, это не ты к господам подходить будешь, а они к тебе, — подбодрила ее я.

Хотя на душе кошки скребли.