15.2

— Нет, — ответил он.

Это короткое, рубленое «нет» походило на удар наотмашь. Ледяная отстраненность, которую я так старательно выстраивала сейчас, рассыпалась будто стекло от удара кирпичом.

— Что значит — нет? — Мой голос дрогнул и взлетел, сорвавшись почти на крик. — Вы, кажется, забыли, Петр Алексеевич: это мой дом. Мой! И я не прошу вас съехать, я требую. На каком основании вы собираетесь здесь оставаться? После того, как втянули меня в эту грязь⁈

Я заставила себя вдохнуть и выдохнуть, восстанавливая голос.

— Я немедля верну вам остаток внесенного задатка за постой и сумму, оставшуюся от десертов. И вы съедете. Иначе я позову будочника, чтобы выставил вас.

Я развернулась, собираясь выйти: оставаться с ним в одной комнате было невыносимо.

Он поймал меня за руку через стол, как Ветров сегодня через прилавок. Я зашипела. Громов выпустил меня. Сразу же.

— Это он оставил? — произнес он вроде бы спокойно, но у меня мороз по хребту пробежал от этого спокойствия.

Я посмотрела на свое запястье. Под закатанным рукавом домашнего платья багровели синяки.

— Это не ваше дело.

— Не мое. Но именно поэтому я не съеду.

— Да кем вы себя возомнили? — взвилась я. — Защитником?

Он подался вперед, положив обе ладони на стол.

— Весь город знает о карточном проигрыше. Весь город гудит. В консистории мне сказали, что архиерей в ужасе от такого наглого попрания устоев священного брака — и после того, как я оставил ваше прошение, меня выставили оттуда так же непреклонно, как вы сейчас пытаетесь выставить из своего дома. Имеете полное право. Однако подумайте, что скажет общество, если я внезапно, в спешке, съеду из вашего дома на следующий же вечер после той игры?

«Да плевать мне, что они подумают!» — хотелось заорать мне.

Только если бы мне было на самом деле плевать, не стала бы я тратить столько сил на ярмарку.

— Пока я здесь, ситуация более-менее понятна. Я — ваш постоялец. Есть договор. Есть деньги, которые я плачу за постой. Учитывая, что у меня отдельный вход и я честно снимаю полдома, люди могут закрыть глаза и сказать, что все прилично. К тому же на страже вашей репутации стоит тетушка.

О да, тетушка стоит! Со свечкой.

— Для того, чтобы в это поверить, людям нужно слишком крепко зажмурить глаза, — съязвила я.

— Зажмурят. Вам удалось заручиться поддержкой очень влиятельных знакомых, — отчеканил он. — Но если я съеду, ваш гордый жест — выставить меня вон — немедленно даст повод для новых грязных сплетен. Что я получил свое и бросаю вас. Что любовники поссорились. Что я брезгливо сбегаю от своего трофея. Что вы выгнали любовника, когда дело запахло жареным. Если я уеду сейчас, то развяжу руки вашему мужу. Во всех смыслах. — Он снова покосился на мое запястье.

Я молчала. Взгляд словно прилип к его рукам на столешнице. Длинные аристократические пальцы с перстнями, но широкие ладони человека, который не чурается физического труда.

И умственного тоже, чтоб его! Этот сухарь, этот ревизор, так его и разэтак, разложил все по полочкам — и как я ни крутила, не могла ничего возразить. Если я выгоню его, я развяжу людям языки, а Ветрову — руки.

Только от осознания того, что этот тип считает последствия куда лучше, чем я, затошнило прямо-таки физически.

— Вы все замечательно разъяснили, Петр Алексеевич, — медленно произнесла я. — Как по нотам. Вариант первый, вариант второй, риски, общественное мнение. Идеальная схема.

Я подняла голову и встретилась с его ледяным взглядом.

— Только в вашей идеальной схеме есть один изъян. Я — не ваша вещь. Я не была вещью Ветрова, когда он швырнул мое имя в качестве ставки, и я не стала вашей вещью после того, как вы эту ставку выиграли. Я живой человек, а вы распоряжаетесь мной, как… мешком с мукой.

Я тоже оперлась на стол, подалась вперед, неосознанно копируя его позу.

— И теперь, когда вы решаете за меня, как для меня будет лучше, вы отличаетесь от него разве что умом. Но я. Не. Ваша. Вещь.

Громов выпрямился. Скрестил руки на груди.

— Не приписывайте мне лишнего, Дарья Захаровна, — сказал он тоном, которым впору отчитывать нерадивых подчиненных. — Я на вас не претендую.

Я сцепила зубы, потому что в голове разом закрутились все самые грязные ругательства, которые я только знала — а знала я их немало, из детдома не выходят нежные фиалки. Вот вроде бы только что я именно это ему и пыталась объяснить: чтобы не смел считать меня своей собственностью. Но когда это говорят таким тоном, будто брезгливо отряхивают руки…

Кажется, Громов сам понял, что сказал что-то не то. Отошел к окну, развернулся к нему, заложив руки за спину. Я отодвинулась от стола, вцепилась в спинку стула, чтобы не поддаться соблазну взяться за полено.

Громов развернулся ко мне.

— Тем не менее, Дарья Захаровна, ситуация, в которой мы оказались…

— Мы? Это вы…

— Требует системного разрешения, — продолжал он все тем же суконным тоном. — Развод вы непременно получите. Однако общество жестоко к разведенным женщинам. Двери приличных домов могут для вас закрыться. — Он помолчал. — Если мое имя позволит избавить вас от части последствий, вызванных моими действиями, после расторжения вашего брака с Ветровым оно в вашем распоряжении.

— Что? — не поняла я.

— Я предлагаю вам брак как способ защиты вашего доброго имени.