15.1

Корзины опустели задолго до закрытия ярмарки. Я разобрала наш прилавок, чтобы не пришлось прогонять от него тех, кто хотел бы купить еще. Пересчитала выручку: почти восемьдесят два отруба. Выходило, что за сегодня мы каким-то чудом продали восемьсот пряников.

Не могу сказать, что меня не душила жаба, когда я под любопытными взглядами отдавала эти деньги казначейше ярмарки княгине Северской. Сумма была более чем приличной — на прожитие на год дворянское собрание выделило мне сотню отрубов. Но, если подумать трезво, сейчас я платила не только за то, что уже сегодня половина города знала, как хороши пряники у Ветровой, а еще и за право оставаться в обществе с гордо поднятой головой. У дамы, которая жертвует на благотворительность, статус совсем иной, чем у проигранной мужем в карты бабы. Я платила за правильную картинку, и оно того стоило.

Извозчика мы поймали быстро: на ярмарку тянулись не только богатые господа со своим выездом, но и прочая чистая публика, которую потом нужно было развозить по домам. Цену, конечно, извозчик задрал, так что пришлось позволить Анисье поторговаться. Получилось у нее, правда, без огонька: тоже устала.

Мы устроили в сани пустые корзины, сами плюхнулись рядом. Глаза слипались в зимней вечерней темноте, хотя до настоящего вечера было еще далеко. Молчали почти всю дорогу. Только когда сани повернули на нашу улицу, тетка удивленно сказала:

— А ведь не отвернулись люди-то.

Хотелось бы мне сказать, что люди не такие плохие, как она думает, но я сама тоже давно не питала иллюзий.

— Не отвернулись те, у кого своя голова на плечах. А остальные посмотрели на них и решили, что будут вести себя как все.

— Да и ладно, — пожала плечами тетка. — Главное, что княгиня тебе благоволит. И даже эта змеища Стрельцова привечает.

«Змеища» у нее прозвучало непривычно — без обычной ненависти. То ли поняла что-то, то ли, опять же, сил уже не осталось ругаться.

Дома было тепло и тихо. Парашка унесла корзины. Достала щи, к которым мы так и не успели притронуться: не до того было. Я пристроила их в печку греться. Ужинали тоже почти без разговоров — насыщались. Пили чай с патокой.

— Эх, столько пряников продали, а себе не оставили, — вздохнула тетка. — Хороши были!

— Еще будут, — успокоила ее я. — Напечем и себе, и людям.

Надо было допивать чай и садиться подбивать итоги ярмарки. Добавить к уже записанным мною расходам сегодняшние траты на извозчика и лукошки. Разобрать оставленные визитки с приглашениями заезжать непременно. На некоторых уже были подписаны заказы — нужно завести тетрадь, все записать и обсчитать.

И писать местными буквами, чтобы никто не принял мои записи за тайный шифр.

Разумеется, от букв мысли сразу скакнули к Громову.

Запах перегара, размашистые пьяные движения и совершенно трезвые глаза. Жесткая рука на плече, которая волокла меня вверх по лестнице.

«Пишите».

Тень, промелькнувшая по его лицу при моих словах о повторном браке.

Я разозлилась на себя: нашла о чем думать! Думать надо о том, как выставить его отсюда немедленно. Плевать, что он платит, плевать на десерты. На первое время у меня остались деньги от княжеского пособия, а потом заработаю. Сейчас я была уже уверена — заработаю.

— Иди-ка ты спать, Дашка, — сказала тетка. — Сидишь, а глаза стеклянные. Умаялась.

— Умаялась, — призналась я. — Но рано спать еще.

— Иди. Утро вечера мудренее. Девки сейчас посуду помоют, я на утро постояльцу вон хоть пирог с кашей поставлю, а ты отдохни.

Я представила себе этот пирог и едва удержалась от злорадной усмешки. Так Громову и надо!

Сбоку дома стукнула дверь.

— Барин пришел! — вскинулась Нюрка. — А говорил, ужинать не будет!

— Говорил — значит не будет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А самовар ставить?

— Ставь, — согласилась я. — Хотя погоди.

— Да?

— Сходи к барину и скажи: Дарья Захаровна просит его о разговоре.

Луша, до сих пор смирно сидевшая на краю стола, неодобрительно цокнула и перепрыгнула на подоконник. Свернулась там калачиком и накрылась хвостом с видом «сама затеяла — сама и разгребай».

Сама и разгребу, больше некому.

Вернулась Нюрка.

— Барин сказал, что ждет вас в столовой.

Я выбралась из-за стола.

— Барыня! — окликнула меня Нюрка уже в дверях. — Самовар-то ставить?

— Ставь.

Сами чаи погоняем. Вечер мне в любом случае предстоит долгий.

Громов ждал меня за столом, спиной к окну. Когда я вошла, встал, кланяясь. Я закрыла дверь. Подошла к столу, поколебалась — нет, садиться не буду. Не нужно много времени, чтобы сказать «вон из моего дома». Только собраться с духом — почему-то произнести эти простые слова было сложно.

Громов тоже не стал садиться. Вынул из-за борта мундира сложенный лист бумаги.

— Это расписка от консисторского секретаря о том, что ваше прошение принято. Полагаю, рассмотрят его быстрее обычного — когда я был в канцелярии консистории утром, там уже знали о… ночном происшествии. Рекомендую вам справляться о своем деле раз в седмицу.

— Благодарю. — И это простое слово выдавить оказалось непросто.

— Письмо князю Северскому я отдал лично в руки сегодня утром.

— И за это тоже спасибо. — Тон у меня получился под стать его тону. Сухой. Казенный. Я заставила себя протащить воздух в легкие. — Петр Алексеевич, после всего, что произошло, я настаиваю на том, чтобы вы покинули мой дом. Остаток аванса, как и не потраченные на десерты деньги, я верну вам сейчас же.