14.3

Я позволила себе выдохнуть. Кажется, впервые за день по-настоящему.

Вернулись девчонки с рынка, притащили два десятка лукошек. Нюрку я поставила торговать рядом с теткой — бойкая, языкастая, она мгновенно подхватила теткину манеру расхваливать товар и ловко управлялась с мелочью. Парашку приставила наполнять лукошки. Я же улыбалась покупательницам и отвечала на расспросы: нет, не на меду, на патоке; нет, не черствеют, заварные; да, мягкие, самое то порадовать стариков или малых деток. Луша охотно развлекала публику. Когда один мальчишка лет пяти решил схватить ее за хвост, пришлось вежливо, но твердо перехватить его руку прежде, чем белка поставила его на место сама — куда менее вежливо.

— Белочка не игрушка, дружок. Погладить можно, хватать — нельзя.

Мальчишка надулся, зато его мать купила три лукошка и пообещала рассказать подругам о пряниках и белке. Тетка за моей спиной сияла.

Мне казалось, что самое страшное позади. Я ошиблась.

Я не успела уловить, когда в столовой вдруг стало тихо. И тишина была такая… нехорошая. Какая бывает, когда в комнату входит человек, которого все ждали и никто не хотел видеть. Разговоры гасли один за другим, головы поворачивались.

Я подняла глаза и увидела Ветрова.

Трезвого. Выбритого. В чистом сюртуке с аккуратно повязанным галстуком. Ни следа вчерашнего пьяного скота — передо мной стоял молодой дворянин с бледным, страдальческим лицом и опущенными глазами.

Пьяного скандалиста я послала бы, не задумываясь. И Ветров это знал. Он шел по залу медленно, глядя в пол. Играл лучшую роль в своей жизни. Оступившийся, но раскаявшийся муж идет к жене просить прощения, на глазах у всего честного народа.

Вокруг нашего прилавка образовалась пустота — покупатели отступили, давая место для сцены, которую многие наверняка предвкушали с самого утра. Нюрка замерла с лукошком в руках. Луша прижала уши.

Ветров остановился у прилавка. Поднял на меня подозрительно блестящие глаза. Потер перед тем, как войти, или лука понюхал?

— Дарья, — сказал он тихо. Голос дрогнул. — Прости меня. Я обезумел. Вино, карты… Я сам не понимаю, как мог так поступить с тобой. То, что я сделал, — чудовищно. Я был не в себе.

Он замолчал, опустив голову. Зал тоже молчал. Дама в палевом платье прижала ладонь к губам. Пожилой чиновник сочувственно покачал головой. Две купчихи у дальнего стола переглянулись.

— Поедем домой, — сказал Ветров. — Прошу тебя.

Десятки глаз смотрели на меня. Ждали, что я сделаю. Брошусь ему на шею, заливаясь слезами? Устрою сцену?

И то и другое Ветрову только на руку. Рыдающая жена на груди раскаявшегося мужа — он герой. Визжащая скандалистка — она мегера, а он бедняга.

Я сложила руки на переднике.

— Я рада, что вы раскаиваетесь, Анатолий Васильевич, — сказала я ровным голосом. — Искреннее раскаяние, как учит нас церковь, очищает душу.

По залу прошел шепоток. Ветров чуть приподнял голову — кажется, он ждал другой реакции.

— Однако, — продолжила я, — Господь велел судить дерево по плодам, а людей — по делам их. Одна дурная ночь может случиться со всеми. Но как я должна судить о вас после того, как вы промотали мое приданое? После того, как выставили меня из вашего дома без средств к существованию?

В зале стало еще тише. Даже дама в палевом убрала руку от губ.

— Я охотно вас прощу, Анатолий Васильевич. — Я посмотрела ему в глаза. — Верните мое приданое. Все, до последней змейки. Роспись ведь у вас сохранилась?

Ветров моргнул. Бухгалтерии вместо истерики он не предвидел.

— Дарья. — Он шагнул ближе, понизив голос, но в тишине зала его слышал каждый. — О каких низменных вещах ты говоришь. Приданое! Разве деньги важнее семьи? Я — твой муж, перед богом, перед людьми. Я пришел к тебе с открытым сердцем, а ты мне — про приданое.

— Перед людьми и перед богом вы проиграли жену в карты, — сказала я. — Это ваше понимание семьи, Анатолий Васильевич? Так вы заботитесь о своей жене и о ее — и, значит, своей — чести?

У него дернулась челюсть. Маленькое движение, почти незаметное, но я его знала. Прежняя Дарья наверняка видела это движение много раз — перед тем, как прилетала оплеуха.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — процедил Ветров. Голос стал суше, глаза — жестче. — Жена должна быть с мужем. Это ее долг. А ты устроила балаган. Немедленно возвращайся домой. Я муж и имею право требовать это по закону.

— Что ж, подавай в суд, чтобы он принудил меня. Похоже, уже имеющегося балагана тебе недостаточно.

— Хватит. — Он потянулся вперед и больно схватил меня за запястье. — Не тебе учить меня дворянской чести, купчиха. Едем домой. Сейчас.

Тетка ахнула. Нюрка качнулась к нему — и замерла.

— Отпустите мою руку, Анатолий Васильевич, — сказала я. Голос не дрогнул, хотя запястье болело. — Вы в дворянском собрании.

— Господин Ветров.

Голос раздался сбоку, негромкий и спокойный. Стрельцов стоял в трех шагах от нас. Когда он успел подойти, я не заметила.

— Вы забываетесь, — сказал граф. — Отпустите руку Дарьи Захаровны. Сейчас же.

Бывший исправник возвышался над моим мужем на полголовы. Ветров дернулся, будто его окатили ледяной водой. Пальцы разжались. Он отступил на шаг, оглядел зал — и по его лицу стало ясно, что до него наконец дошло. Все эти люди увидели, как слетела маска. Как только что каявшийся муж поднял руку на жену.

Все же он попытался исправить ситуацию.

— Это моя жена. Я имею право…

— Я полагаю, вам лучше уехать, — сказал Стрельцов тем же спокойным тоном. — Остальное мы обсудим без свидетелей и в другом месте.

Ветров открыл рот. Закрыл. Развернулся и пошел к выходу. Уверенно, стараясь сохранить остатки достоинства.

Зал молчал, пока он не скрылся за дверьми. Потом зашелестело, загудело — тихо, сдержанно, но я слышала в этом гуле не злорадство, а что-то другое. Что-то, от чего защипало в носу.

Стрельцов повернулся ко мне.

— Как вы, Дарья Захаровна?

— Справлюсь, ваше сиятельство, — ответила я, пряча руку с наливающимся на запястье следом от пальцев за спину. — Благодарю вас.

Он кивнул и ушел. Тетка молча обняла меня. Я на миг позволила себе закрыть глаза. Выпрямилась.

— Барыня, — шепнула Нюрка. — Пряники кончаются. Что делать?

Я посмотрела на полупустые корзины. На тетку с побелевшим лицом. На Лушу, которая прижималась к моему боку, мягкая и теплая.

— Что делать? — Я расправила фартук. — Торговать, Нюрка. Торговать.