14.2

Ольга Николаевна, похоже, была из тех, кто начинает со слов «Никого не хочу обидеть, но…» — после чего обижает всех с неминуемостью проникающей радиации, прекрасно сознавая, что делает.

Она пристально оглядела прилавок, нас с теткой — и под этим взглядом мне почему-то захотелось проверить, не поедено ли платье молью. Посмотрела на Лушу. Та немедленно развернулась к ней задом и задрала хвост. Выражение спины у белки было весьма говорящим.

— Какая вы молодец, Дарья Захаровна, — протянула дама. — Какое поразительное мужество! Немногие на вашем месте нашли бы в себе силы выйти из дома.

— Пустяки, Ольга Николаевна, — улыбнулась я. — Совершенно не нужно мужества, чтобы помнить о долге перед сиротами.

Я выразительно обвела рукой лукошки с пряниками.

— Вы так самоотверженны. — Ее голос стал еще слаще, а глаза сузились. — Вся улица гудит о том, как ужасно обошелся с вами супруг, выставив вас на всеобщее посмешище. Говорят, вы теперь даже не хозяйка в собственном доме. И все же вы здесь. Наверное, пытаетесь хоть как-то заработать себе на пропитание? Право, это так… трогательно. Дайте-ка мне одно лукошко. Нужно же поддержать падшую… то есть упавшую духом женщину.

Она небрежно бросила на стол полтинник.

Тетка Анисья подавилась воздухом, ее рука дрогнула над кассовой шкатулкой.

Я накрыла монету ладонью и мягко пододвинула ее обратно к Ольге Николаевне.

— Вы, должно быть, ослышались, Ольга Николаевна. — Пришлось говорить вполголоса, чтобы он не сорвался, однако улыбку удержать удалось. — Вся выручка от этих пряников до единой змейки идет в сиротский приют. Мое пропитание, смею вас заверить, не зависит ни от сплетен, ни от чужой жалости. Мой дом — по-прежнему мой дом.

Я взяла одно из лукошек и поставила перед ней.

— А вот что касается поддержки… Вы совершенно правы. Поддерживать тех, кому хуже нас, святой долг дворянки. И раз уж ваше сердце так полно искреннего сочувствия, я уверена, что одним лукошком вы не ограничитесь. Ведь истинное милосердие не меряют мелкой монетой, не так ли?

— О, разумеется, — кивнула Крутогорова.

Я чуть подалась вперед, прерывая ее следующую реплику, понизила голос.

— Марья Алексеевна только что взяла два лукошка. Глафира Андреевна — три, — сообщила я с фальшиво-доверительной интонацией заправской сплетницы. — Сколько лукошек мне дать для вашего дома?

— Четыре, — процедила она.

В самом деле, нельзя же показать, что ты жаднее генеральши и графини.

— Четыре отруба, — мило улыбнулась я.

Ольга Николаевна скривилась.

— Что ж, для бедных сироток ничего не жаль.

Она отсчитала четыре монеты, тетка сгребла их со стола.

— Не извольте беспокоиться, милостивая государыня, все до последней змейки на доброе дело пойдет.

Ольга Николаевна забрала лукошки и направилась прочь.

— Доброго здоровья вам, Ольга Николаевна, — сказала я ее спине. — Как снова захотите проявить милость к падшим — заглядывайте.

После ее ухода будто прорвало плотину. Люди, которые до сих пор перешептывались издали, потянулись к прилавку. Лукошки исчезали на глазах — пришлось отправить девчонок на рынок купить еще, тем более что дегустационные пряники уже разлетелись.

К нам подходили степенные дамы с детьми. Дети восторгались Лушей, и та милостиво позволяла себя погладить. Мамаши умилялись, покупали пряники и говорили, что товар правда хорош. Подходили мелкие чиновники, учителя из гимназии, даже два молодых офицера взяли по лукошку «на подарки».

Тетка Анисья, кажется, помолодела лет на десять. Отсчитывала монеты, отдавала лукошки, расхваливала и пряники, и заморские специи с такой гордостью, будто сама их из-за моря везла. Сыпала прибаутками и комплиментами.

Получилось. У нас получилось. Наш пуд пряников таял на глазах.

Несколько дам пообещали заехать с визитом. Одна попросила приготовить ей десять фунтов пряников — угощение племянницам, которые приедут на Солнцеворот, — сообщив, что в долгу она не останется. Тоже обещала заехать в ближайшие дни, обговорить подробности.

— Соглашайся, Дашка, — зашипела мне на ухо тетка. — Захар Харитонович сказывал, у господ так делается. Торговать им, дескать, зазорно, так они что удумали: просят друг друга вроде по-свойски, деньги не плата, а подарок от чистого сердца.

— Спасибо, тетушка. Буду знать.

Я обернулась к залу, и пришлось снова изображать реверанс. К нам приближался князь Северский. Темно-зеленый мундир делал его будто собранней и жестче, и я едва узнала того человека, который тепло улыбался, глядя на жену.

— Дарья Захаровна. — Голос князя звучал негромко, но так, что его было слышно в каждом уголке нашего зала. — Рад видеть вас здесь.

— Ваше сиятельство, благодарю вас за возможность принять участие в столь благом деле.

— Что вы, это я от имени дворянского собрания должен благодарить всех, кто согласился потратить время и силы на помощь сиротам. Ваши пряники очень хороши, думаю, и продаются они отлично.

— Еще раз благодарю, ваша светлость. И отдельная моя благодарность за тот бочонок патоки, который вы изволили мне прислать.

— Я знал, что он пойдет на благое дело. — Голос князя стал жестче. — Истинное благородство проявляется не в громких словах, а в умении заботиться о малых сих и с достоинством нести испытания. Вот чему следовало бы поучиться у вас некоторым мужчинам, недостойным звания дворянина.

Значит, Громов выполнил обещание и записка до Северского дошла. А может, не записка, а слухи. Как бы то ни было, князь сказал свое слово.

— Вы слишком добры ко мне, ваша светлость. — Притворяться, будто я смущена и растрогана, не пришлось. Северские, Стрельцова, Пронская — все эти люди едва знали меня и все же помогли. Без их поддержки я осталась бы здесь прокаженной. — Я лишь делаю то, что велит мне долг.

— Успехов вам, Дарья Захаровна. — Князь поклонился, прощаясь, и неспешно двинулся обратно в сторону бальной залы.