16.1

Лоб заныл от холода. Пришлось отлепиться от стекла. Я обернулась.

На столе пыхтел самовар. Луша смотрела на меня одним глазом чуть сдвинув хвост. Нюрка чересчур долго терла полотенцем одну чашку. Парашка делала вид, что прибирает на полке.

И только тетка не стала притворяться, будто ей все равно.

— Ну что? — спросила она.

— Что? — Я попыталась прикинуться ветошью.

— Съезжает?

— Дождешься от него, — буркнула я под нос. Сказала громче: — Остается.

— Слава тебе, Господи. — Она приложила ладонь к груди, губам и лбу. Торопливо добавила: — Одной дырой в кармане меньше.

Карман она пожалела, верю.

— Остается на своей половине дома, — сказала я жестче, чем следовало бы. — И если он появится на кухне — гнать поганой метлой.

— Окстись, Дашка, — начала было тетка, но я перебила:

— Громов снимает часть дома, вот пусть на своей части и остается. Самовар ему приносить как раньше. Еду будете подавать вы, девочки. Я объясню, как правильно на стол накрыть. На его половину без нужды никто не ходит. Еду поставили — и вышли. Самовар поставили — и вышли. Разговоров не заводить, вопросов не задавать. Если что нужно — передавать мне.

— А уроки? — полюбопытствовала тетка. — Грамоты?

— Никаких уроков.

— Кулема ты, Дашка! Такого мужика упустить.

— Я пока что замужняя жена, — отрезала я.

— А я тебе что, блудить велю? — возмутилась тетка. — Я тебе велю дурой не быть.

— Постоялец остается здесь по договору, платит по договору, кормим мы его по договору. Всё.

Тетка со вздохом покачала головой, но посмотрела на меня и махнула рукой, повторив одними губами: «Кулема!»

Внизу стукнули в дверь. Я подпрыгнула: некому было ко мне стучаться. Даже с визитами в эту пору не ходят.

— Я открою, сиди уж, — сказала тетка.

— Да что ты будешь по лестнице…

— Сиди, — одернула она меня. — Ежели там к тебе кто из господ — позову.

Сил спорить у меня не было. После беседы, если ее можно было так назвать, с Громовым хотелось только рухнуть и спать. Тяжелый был день, жаль, что никак не заканчивается.

Снизу донесся голос тетки, ей ответил другой, женский. Потом тетка крикнула:

— Дарья Захаровна, тут Тимофевна, у которой мы давеча на рынке творог брали, снова принесла. Говорит, остался с сегодняшней торговли, уступит хорошо. Брать?

— Бери! — крикнула я в ответ.

Постояльцу, наверное, эти перекрикивания не понравятся, ну и ладно. Завести бы магнитофон и изводить его вечным тынц-тынц. А может, нанять учителя музыки? Вроде у дворян принято музицировать. Купить пианино и наяривать гаммы. Часами.

Луша приподняла хвост, неодобрительно цокнула и перевернулась на другой бок.

И правда, некогда мне гаммами развлекаться. Да и не на что пока.

Тетка поднялась наверх, положила на стол холщовый мешочек с творогом.

— Вот. Творога Тимофевна принесла, как же! Любопытный свой нос в чужие дела сунуть пришла, сорока! Видать, уже не только господа обсуждают, как этот таракан запечный на тебя в карты играл.

Я пожала плечами, изо всех сил стараясь выглядеть так, будто мне совершенно плевать на сплетни.

— Барам кости перемыть — милое дело, сама же знаешь.

— А я ей сказала, что мы на благотворительной ярмарке весь день были. Там такие люди, что посмотреть-то страшно, не то что поговорить. Князь Северский к нашему столу самолично подходил, благодарил за помощь сиротам. Жена исправника бывшего пряники взяла, генеральша и прочие знатные дамы, а про купцов и говорить нечего. Все пряники разобрали, вот!

— Спасибо, тетушка. Ты у нас прямо специалист по связям с общественностью.

— Это еще что за зверь такой? — прищурилась она.

— Человек, который умеет людям вовремя в уши вложить правильную мысль.

— А, ну тогда да. Это я умею. — Она приосанилась. — Ну и цену вдвое сбила. Будет знать, как языком чесать.

Я развязала мешочек. Творог пах правильно — сывороткой и немного сладостью, но без резкой кислоты. В самом деле свежий.

До меня только сейчас дошло то, что я должна была сообразить еще на пути домой. Три дня подряд я готовилась к ярмарке и подъедала остатки запасов — в смысле, запасов нормальной еды, кроме муки, патоки и яиц. Если бы постоялец не загулял — я заставила себя разжать челюсти — мне нечем было бы кормить его уже сегодня. А договор есть договор.

— Тетушка, рынок ведь не работает уже?

— Ленивый торжок разве что. А тебе что надо?

— Постояльца кормить.

— Я ж говорю, пирог с кашей сделаю…

— Это пирог, а ему три раза в день что-то на стол ставить надо.

Она пожевала губами.

— На ленивом торжке пудами продают. Хотя… Рыбы можно купить. Мужики, кто днем подо льдом ловил, сейчас как раз несут торговать, с кем у них уговор. А у кого уговора нет, те у моста стоят.

Рыба… уха была недавно, и рыба с гратеном. Значит, будет калья на обед и рыбный пирог на ужин.

Последнее я, кажется, сказала вслух, потому что тетка изумленно уставилась на меня.

— Калья ж — хлебово праздничное. Али праздник какой завтра у постояльца?

— Праздник, — хмыкнула я. — Пусть празднует, что я стул об него не разломала.

— Нешто так можно, Дашка!

— Нужно, — фыркнула я. — Куда, говоришь, идти?

— Да куда ты пойдешь одна на ночь глядя? Мы с Парашкой сбегаем. Тут рядом сходни у моста, на них почти всегда Федька стоит.

— Я знаю где, могу сама сбегать, барыня Анисья Ильинична, — встряла Парашка. — А вы отдыхайте.

Тетка поколебалась.

— Ладно, — махнула она рукой. — Федька — мужик честный, сильно цену заламывать не будет. Но и ты поторгуйся.

— Возьми щуку или судака покрупнее, что будет. И связку мелочи на бульон.

— Как прикажете, барыня.

Она умчалась.

Значит, калья. Рыбный суп на огуречном рассоле. Праздничный, как когда-то считалось. Сытный, но пряный, остро-кислый.

Подать постояльцу дрянь я не могла: профессиональная гордость не позволяла. Но и хорошая еда, если добавить в нее достаточно рассола, чеснока и перца, вполне способна сказать человеку все, что порядочная женщина вслух не произнесет.