17.3

Я отложила перо, потерла лицо. Луша прыгнула на стол. Цокнула с видом «сказала бы я тебе, так все равно по-своему сделаешь».

— Сама знаю, — буркнула я.

Здравый смысл говорил, что, когда голова больше похожа на чугунок с овсянкой, нужно не пытаться ею работать, а поделать что-нибудь руками. А то и вовсе поспать.

И я уже почти собралась ему подчиниться — не поспать, конечно, но на кухне забот всегда хватает, когда внизу постучали. Я подскочила. В голове за полсекунды успели промелькнуть: Ветров, исправник, кто-то от консистории, налоговая. Так, тут налоговой нет, по крайней мере называется она по-другому, да и не за что пока меня притягивать. Как ни странно, от этой мысли я испытала что-то вроде облегчения — и тут же снова разозлилась на себя. Нервы ни к черту: вздрагивать от стука в дверь, кто бы там ни был.

Горохом простучали Нюркины шаги на лестнице вниз, потом обратно. Она просунулась в комнату.

— Мальчишка принес, барыня. Велено в руки.

Я развернула бумагу. Линии тонкие, буквы ровные — сразу видно, уроками чистописания автор не пренебрегал. Комплекс неполноценности поднял голову и ехидно ухмыльнулся. Я шикнула на него. Заставила себя вчитаться.

Еще одна дама с ярмарки благодарила за чудесные пряники и вежливо интересовалась, не сочтет ли Дарья Захаровна возможным прислать лукошко к чаю. «Дитя мое, к сожалению, едой перебирает, иной раз и куска не съест, вашим же пряникам обрадовалась».

В переводе с дворянского на человеческий: «У моей девочки плохой аппетит, ваши пряники она хотя бы ест. Сделайте, и я буду должна».

Я снова взяла перо. Имя. Количество. Когда.

Оказывается, у меня расписана уже вся следующая седмица и следующие просьбы надо утрамбовывать. Полбеды, если допустимо прислать пряники со служанкой. Но если за каждой такой запиской прячется визит, тогда мне придется не пряники печь, а разъезжать по городу.

И спросить не у кого — не к графине же приставать с такими мелочами, которые на самом деле вовсе не мелочи.

Я перечитала записку еще раз. Прислать. Просто «прислать», а не «осчастливить присутствием» или что-то подобное. Кажется, я начинаю немного разбираться в дворянском языке.

Снова стук. В этот раз я не подпрыгнула, но с пера слетела клякса. Нюрка принесла еще одну записку.

«Не сочтете ли возможным порадовать вашими пряниками по случаю именин дочери. Будет пять девочек».

Пять девочек, плюс их родители, возможно, мамки-няньки и близкие родственники. Две дюжины пряников минимум. Так и запишем.

Чернила не успели высохнуть, когда раздался очередной стук, а следом топот.

— Барыня, велели вам поклон передать, справиться о здоровье и сказать, что на днях будут иметь удовольствие заехать к Дарье Захаровне лично.

Она положила передо мной еще один кусочек картона. Я медленно прикрыла глаза.

«Не сочтете ли вы возможным прислать» — это просто. Подсчитать количество, замесить партию, сложить в лукошко, увязать — я снова пролистнула книгу и добавила в список дел «Нашить салфеток» — и отправить с глаз долой, дожидаясь оплаты. В смысле, благодарности.

«Будут иметь удовольствие заехать» — это значит, что в любой день, в любой час, без предупреждения, ко мне в дом приедет дама. Сама приедет, сама войдет.

И сядет.

А сесть-то ей и некуда.

Кухня? Мимо: на кухне кормят нищих — на мой вкус, вопиющая антисанитария, но кто бы меня спрашивал — а приличных людей в хозяйственные помещения не пускают.

Спальня? Положим, кровать можно отгородить занавеской и посадить гостью на единственный стул. Вариант на случай, если не придумаю ничего приличнее. Но лучше бы придумать — слишком уж коробило меня от мысли впускать чужих в самую личную комнату. Когда вырастаешь в общей спальне на десяток кроватей, либо вовсе лишаешься представлений о приватности, либо начинаешь ценить возможность уединения на вес золота.

Приватность, тьфу, я уже и выражаюсь как постоялец! Вот съехал бы он, как я хотела — не приходилось бы сейчас гадать, где принимать гостей. В гостиной, для того она в доме и устроена. Но гостиная оставалась на половине постояльца. Формально моя, фактически — с жильцом внутри, а значит, для каждого визита нужно было бы просить дозволения, извиняться за беспокойство и вообще изображать из себя воспитанную женщину. На такое я пока не была готова.

Оставалась лавка.

Там хотя бы был отдельный вход и довольно много места. Однако лавка — это все же не гостиная. Если у меня пойдет дело, там постоянно будут толкаться люди. Но даже сейчас, пока не пошло, прилавок и полки за ним будут напоминать о презренных деньгах. Которыми дворянка по идее не должна интересоваться.

Пропади оно пропадом, местное фарисейство: чтобы жить, нужны деньги, но вспоминать о них — все равно что рассказывать в подробностях о своих анализах всем, кто не успеет вовремя заткнуть уши.

Вчера я выкладывала княгине Северской восемьдесят два отруба и понимала, за что плачу: за правильную картинку, за возможность ходить по городу с гордо поднятой головой. Сегодня выяснилось, что у картинки есть оборотная сторона. Приличной женщине нужен стул, на который можно посадить другую приличную женщину. А вокруг этого стула должна быть комната — желательно такая, чтобы в ней не было видно торговых дел.

Я ругнулась на очередной стук и топот. Вот что бывает, когда готовишься к провалу, а не к успеху. Жизнь начинает бить ключом, и все больше по голове.

— Барыня, там к вам. Ульяна Игнатьевна просят принять. Пускать?