18.2

Я положила Ульяне с собой еще три пряника с елки — для детей. Закрыв за ней дверь, я позволила себе на миг выдохнуть. Опозорилась я или нет, наливая чай гостье на прилавке, — узнаю потом, и беспокоиться об этом после того, как все уже было сделано, не имело смысла.

Однако, раз уж я теперь делаю вид, будто я приличная женщина, мне нужно не только пространство для приема гостей, но и мебель. Туда-сюда с табуретками не набегаешься.

Я еще раз огляделась вокруг. Пространство, положим, можно отгородить. Тот угол у окна, где стоит елка. Будет и светло, и уютно. Кажется, в сарае я видела доски. Орудовать пилой, рубанком и молотком я умею… Умела в прошлом теле — напомнила я себе. Впрочем, и в этом должна справиться. Все же не буковки пером выводить. Значит, соорудить перегородку…

Я представила, как будет выглядеть эта сколоченная из досок стена посреди позолоты, полированного дерева и росписей. Боюсь, местные не оценят этакую эклектику. Признаться, я бы и сама не оценила. Значит, о стенке подумаю позже. Главное, чтобы было на чем сидеть — и с решения этой задачи я и начну.

Я накинула тулуп, крикнула Нюрке, чтобы, если что, звала, и направилась в сарай. Если уж я смогла заставить самогонный аппарат чистить патоку, то уж пасовать перед мебелью и вовсе не пристало.

Луша в несколько прыжков догнала меня уже на улице, возмущенно ругаясь по-беличьи. Действительно, разве можно без нее заниматься таким ответственным делом, как поиск старья, которое можно превратить во что-то приличное. Даже если еще не стемнело и при открытой двери сарая все внутри видно — кто укажет на подходящую штучку?

Первым мне попался сундук. Вполне приличных размеров сундук, на крышке которого могли бы усесться, не стесняя друг друга, две женщины комплекции Ульяны Игнатьевны. Одна беда: ни петель, крепивших крышку, ни накладки замка на нем не было — видимо, свинтили для каких-то более насущных нужд, а короб и крышку пока оставили в сарае, чего добру пропадать. Под крышкой внутри сундука обнаружился продолговатый ящик… Нет, пожалуй, корзина. Параллелепипед из прутьев, сверху оплетенный камышом или чем-то подобным.

Идея стала складываться. Я огляделась еще раз и начала собирать сокровища.

Когда я делала четвертую — или пятую — ходку по двору, в лавку вернулась тетка.

— Дашка, куда ты эту дуру поволокла?

«Дура» в самом деле была хороша. Деревянная рама от ширмы с отвалившимися петлями. Ерунда, приколочу их по-другому, а места старых дырок заделаю древесной пылью, которая останется после ошкуривания, смешанной со столярным клеем. Я уже почти приготовилась варить его сама из кожи, жил, костей и прочих мясных отходов, но Луша мне указала на маленький сундучок с торчащим из замка ключом. Внутри оказались бурые ломкие пластины, напоминающие не то рог, не то мутный янтарь, а по сути — тщательно высушенный холодец. То, что надо.

— В лавку, тетушка! — откликнулась я.

— Зачем?

— Творить буду!

— Так и скажи: вытворять! Чем дурью маяться — айда на кухню, постояльцу скоро обедать пора.

Не так уж и скоро, но да, пришлось на время отложить гениальные замыслы, чтобы закончить обед для постояльца — да и нам пора было подкрепиться. Только клей замочу, пусть доходит.

Кисель, который я сварила еще утром, честно превратился в твердый студень. Грудинка с капустой тоже вела себя как следует: стоило приподнять крышку, как из чугунка ударило таким духом, что я на мгновение забыла и про рамы, и про табуреты, и про постояльца, которому предназначалась еда. Капуста упрела до золотисто-коричневого цвета, мясо под ложкой разделялось на волокна.

— Не стой над чугунком, слюной закапаешь, — буркнула тетка, но сама втянула носом воздух и смягчилась. — Хорошо вышло.

Хорошо. Впору жалеть, что портить продукты я не умею.

Я переставила чугунок с грудинкой в печурку, чтобы не обжигал, но и не остывал, и занялась кальей.

Рыбная мелочь за ночь отдала все что могла, превратив содержимое чугунка в насыщенный, ароматный бульон с янтарными кругами сверху. Перловка распарилась, зерна стали пышными, пуховыми. Огуречный рассол я налила в ковш, довела до кипения, сняла пену и только после этого отправила в процеженный бульон. Дальше — лук, коренья, перловка, немного соленого огурца тонкими ломтями. Щучье филе я положила последним, оно быстро схватилось, превратив суп в по-настоящему сытное блюдо.

Я попробовала с ложки. Горячее, кислое, пряное. Вполне достойная калья. Даже слишком достойная для человека, которого я собиралась кормить строго по договору и без всяких лишних чувств.

— Чесноку почистить? — спросила тетка.

Я задумалась. Очень хотелось бухнуть столько, чтобы у Петра Алексеевича из глаз выступили слезы раскаяния. Но калья была не оружием массового поражения, а первым блюдом.

— Чуть-чуть. И зелени.

Живой зелени, конечно, не было, зато нашелся сушеный укроп. Я растерла его между пальцами, и над супом поднялся летний запах, странный среди зимы и печного жара.

Готовая калья отправилась на шесток. Оставался кисель. В том виде, как сейчас — плотный, сероватый пласт — он напоминал не десерт, а лечебное питание.

Я положила немного густой, тянущейся нитью патоки в маленький ковшик. Бросила поверх горсть ягод. На жару патока стала расползаться, потом забулькала, обволакивая ягоды, те начали лопаться, одна за другой. Я помешивала соус, пока тот не уварился до густоты. Тем временем Парашка растерла в ступке немного сахара. Я взяла ту пиалку с клюквой, что ставила Ульяне Игнатьевне: она послужила не угощением, а украшением стола, так что ягоды остались нетронутыми. Слила сок, добавила к нему кусок сахара и каплю патоки. Уварив до тонкой нитки, дала остыть, чтобы не сварилась и клюква, и только потом бросила туда ягоды. Когда я вытаскивала их ложкой, ягоды блестели как лакированные. Я выложила их на решето, давая стечь излишкам сиропа, а потом обваляла в сахарной пудре и разложила на блюде, чтобы подсохли.

Сахар лег неровно: кое-где из-под него упрямо проступали красные бочка. Белок вместо сиропа дал бы более ровную корочку, но я опасалась добавлять сырое яйцо туда, где не будет термической обработки. Впрочем, и так получилось неплохо, будто ягоды и правда укрыл снег.

Оставалось подать.

Я разложила грудинку с капустой так, чтобы мясо было видно сверху, а капуста лежала вокруг темной мягкой подушкой. Полила ложкой сока — густого, блестящего, с крохотными точками жира — со дна чугунка. Кисель нарезала ровными ломтями, покрыла алым соусом, высыпала сверху засахаренные ягоды.

Калью налила перед самой подачей: горячая, с белыми кусками щуки, золотыми крупинками жира, перловкой и тонкими огуречными ломтиками, она пахла так, что впору было немедля съесть половину.

Но это был обед постояльца. Строго по договору.

Профессиональная гордость — отвратительная вещь: стоит чуть отвлечься, и «строго по договору» уже украшено клюквой в сахаре.