18.3

После того как мы поели — калья действительно удалась, да и кисель с клюквой оказался неплох — я оставила девчонок мыть посуду, а тетку отдыхать. Сама спустилась вниз. Замесила тесто на пряники, оставила его отдыхать и вернулась в лавку.

Творить. Ну, или вытворять, как уж получится.

Пока тетка с Парашкой ходили на рынок, я успела сколотить в сарае параллелепипед из брусьев. Теперь я устроила его внутрь плетеного ящика — «цыбика», как назвала его тетка. Каркас вошел плотно, как и было задумано. К нему я прибила плоскую крышку, такую же плетеную, как бока. По-хорошему, достать бы мебельного лака и покрыть, но и так пока сойдет.

Потом я приколотила брусья к обратной стороне крышки сундука, чтобы послужили ограничителями, и прошлась по лицевой стороне шкуркой. Как следует прошлась, убирая остатки старого лака и краски. Луша чихнула и гордо удалилась на елку, подальше от пыли. Выметать эту пыль я не стала — аккуратно собрала, чтобы замесить на клею замазку для дырок от петель.

Девчонки вместе с теткой спустились в лавку, как раз когда я водрузила крышку от сундука на поставленный торцом цыбик. Получившийся чайный столик, конечно, выглядел далеко не как шедевр краснодеревщика. Но, в отличие от гипотетической перегородки из досок, столик смотрелся хоть и своеобразно, но достойно. Только пройтись льняным маслом по столешнице и стереть излишки, чтобы не липло.

— Экий занятный столик вышел. — Тетка обошла его со всех сторон. — Скатерку бы постелить, и красота была бы.

Нет, пожалуй, обычная белая скатерть не подойдет. Сюда надо что-то подобное — грубоватое и нарочито рукодельное.

— Скатерку непременно постелем, — согласилась я. — Только сплетем сперва.

— Сплетем? — переспросила она.

— Макраме.

В том же сарае я нашла здоровенный моток пеньковой веревки толщиной миллиметра четыре. Можно было бы выточить из лучины крючок и все же продемонстрировать всем желающим навыки клермонтского, как его называли здесь, вязания, но пеньковая веревка слишком жесткая, замучаюсь. Поэтому — макраме. Из такой толстой веревки плести быстро, а жесткость для узлов только в плюс.

— Опять какие-то слова барские говоришь, — возмутилась тетка.

— Не слова, а рукоделие, — сказала я. — Хочешь, научу тебя и девочек? Заодно и поможете.

— Что за рукоделие такое? — полюбопытствовала тетка.

— Сейчас покажу.

Схема примитивнейшая — сетка из плоских узлов, научить вязать которые можно и пятилетку. Потом на края навесить бахрому из шпагата, найденного в том же сарае. Я натянула веревку-основу на столешницу, навесила на нее нарезанные концы, показала тетке и девочкам, как плести, разделив работу на три части.

Вздохнув — похоже, варежки я довяжу аккурат к весне — я занялась местами для сидения.

У сундука следовало отломать ножки, заделать дыры, зашкурить следы и, перевернув вверх ногами, превратить в лавку.

Следующими по плану были табуретки.

Одну из них я вытащила из сарая почти целую. Только подколотить, чтобы не шаталась, да зачистить, чтобы выглядела поновее. Вторая была разобрана полностью — чудом на дрова не пустили. Ее пришлось сколачивать. Мои нынешние руки не слишком привыкли орудовать молотком, однако глаз оставался верным, и не так уж сложно, на самом деле, попасть по гвоздю. Табуретки вышли разномастные, но сплести покрытия на сиденья, такие же, как на столешницу, и будут одинаковые. Главное, чтобы сетка оказалась не слишком редкой, иначе декоративное покрытие превратится в массажное, а такого уровня гостеприимства мои визитеры пока не заслужили. Оставалось только как следует натереть табуретки льняным маслом и убрать излишки.

— А ничего так получается уголок, — отметила тетка, отвлекаясь от плетения.

— А будет еще лучше, — гордо заверила ее я, берясь за раму от ширмы.

Ошкурить, пройтись льняным маслом, натянуть небеленые холстины — кажется, тоже часть моего приданого, из сундуков.

Едва я поставила рамку — впрочем, теперь уже ширму — как подобает, Луша немедленно соскочила с елки и принялась испытывать новое сооружение. Холстину когти брали плохо, рама скрипела, шаталась, но держалась.

Добравшись до верхней перекладины, белка села там столбиком и посмотрела на меня с видом заказчика, недовольного подрядчиком.

— Хорошо. Принесу тебе из леса бревно для лазания. Только не сегодня, — сказала я.

Луша цокнула, но спускаться не стала.

Я еще раз оглядела получившуюся ширму. С одной стороны, вполне сочетается со столом из чайного цыбика и скатертью из веревки. С другой — можно сделать и получше.

И я направилась на кухню. Собрать ужин для постояльца, а потом добыть материалы для печати по ткани.

Для пряников хватило штампа из картошки — кстати, придется вырезать новый. Для ширмы картошка была мелковата, поэтому я взяла репу. Резать ее было сложнее, но, к счастью, от меня не требовался шедевр уровня Микеланджело. Вскоре на одной половинке репы красовался силуэт белки, на второй — шишка.

Я развела сажу со клеем, чтобы получилась краска. Макнуть репу в блюдце с тонким слоем краски, снять излишки, приложив к другому блюдцу, и оставить отпечаток. Повторить. Вскоре ширма обзавелась бордюром из белок и шишек. Я взяла перо — огрызок, который уже некуда было затачивать, макнула его в краску и вывела между белками и шишками веточки-виньетки. Поколебалась — может, так оставить? Вполне прилично.

Нет, раз уж взялась вытворять, значит, буду вытворять. Углем я разметила контуры рисунка на ширме. И только сейчас сообразила, что кисти у меня нет.

Почему в доме, где нашлись чайные цыбики, сундук без петель и веревка толщиной в полпальца, не нашлось ни одной несчастной кисти, вопрос к мирозданию. На который мироздание, разумеется, отвлекаться не торопилось.

Пришлось изобретать. Тонкие линии — старым пером. Кору — другим концом этого пера. Море и облака рисовать тряпицей, намотанной на лучину, разведя сажу почти до серой воды.

В прежней жизни это называлось бы смешанной техникой. Здесь — «Дашка, ты чего опять вытворяешь?»

Наконец я отступила от рамы, оглядывая дело рук своих. На левой панели ширмы возвышалась над морем сосна на утесе. По центру и справа разливалось спокойное море, над которым плыли облака.

Оставалось только прогладить этот шедевр утюгом, чтобы закрепить краску, — и уголок для приема гостей был готов. Одну «стену» ограничивала елка, вторую — ширма. Внутри — лавка из сундука, на которую можно было поставить самовар или посадить лишних гостей, стол и два табурета, оплетенных пенькой.

В любой другой комнате такой угол выглядел бы нищетой, прикрытой рукоделием.

Но здесь, среди позолоты, полированного дерева и росписей лавки, он вдруг не казался жалким. Наоборот — будто удерживал всю эту показную красоту от того, чтобы она окончательно превратилась в купеческое бахвальство. Пенька, небеленый холст и черные белки на ширме не спорили с позолотой, а заземляли ее.

Я еще раз оглядела столик, елку с пряниками, ширму и Лушу, которая с видом полноправной хозяйки сидела на верхней перекладине. Не парадная гостиная, конечно. Но место, куда можно пригласить женщину, налить ей чая и не смущаться. Мое место.