19.1

Сегодня мне некогда было страдать или устраивать демонстрации своей профессиональной гордости. Список желающих получить «пряники с белочкой» становился неприлично длинным и тянуть с «подарками» было уже просто некуда.

Поэтому завтрак постояльцу я собрала быстро, обойдясь без всякой там клюквы в сахаре. Вчерашний рыбный пирог — разогретый, разумеется. Творог со сметаной; если захочет сдобрить его чем-то —горсть сушеных яблок и груш; моченые яблоки.

Вчерашнюю же грудинку с капустой я разобрала на ингредиенты. Капуста прямо-таки просилась в пирог. Добавлю к ней вареные яйца, чтобы смягчить кислоту и жир, и немного лука. Тесто — быстрое, заливное, за неимением кефира поставлю на кислом молоке. Пирог подам как второе на обед, первым будет вчерашняя калья, такую не грех и второй день подряд поставить на стол безо всякого прикрытия. Грудинку из капусты вечером прижарю с вымоченными солеными груздями и луком, добавлю гренок и залью яйцом. Будет сытный омлет. Ну и кисель на десерт у меня еще оставался — наварила я его щедро.

Протапливать печь в бывшей людской кухне я начала еще до того как стала возиться с завтраком. Тетка с Парашкой ушли на рынок: нужны были лукошки, ленты, салфетки. Мы с Нюркой занялись пряниками. К счастью, в этот раз нужен был не пуд — но к тому времени как тетка вернулась с рынка, руки и плечи все равно отваливались.

Солнце поднялось и светило вовсю, так что я решила разглядеть при дневном свете то, что вчера доделывала при лучинах. И поправить то, что можно поправить. Наверняка вчера многое не заметила в порыве творческого энтузиазма. И от усталости.

Я шагнула в лавку, ожидая худшего: перекошенную ширму, нелепый стол из цыбика и сундуковой крышки, табуретки из серии «гость сел — хозяйка молится», пеньковую скатерку, больше похожую на рыбацкую сеть, и черных белок, которых следовало бы немедленно закрасить, пока их не увидел кто-нибудь с нормальным художественным вкусом.

Подошла поближе и не поверила собственным глазам. Вроде бы ничего не могло измениться за ночь. Однако изменилось все.

Да, столик по-прежнему был собран из чайной тары, старой крышки от сундука и моего упрямства, но теперь в нем появилась гармония. Камыш, оплетавший цыбик-основу посвежел, стал золотистым и выглядел так, будто его действительно покрыли мебельным лаком. Дерево столешницы потеплело до медового тона. Льняное масло впиталось в него за ночь и столешница приобрела теплый полуматовый блеск. Следы от гвоздей и недочищенной краски сгладились, будто дерево вспомнило, каким должно было быть до всех вмешательств. Пеньковая скатерка расправилась, узлы подтянулись, бахрома легла ровными прядями. Табуретки, вчера еще разномастные несмотря на плетеные чехлы сидений, теперь выглядели парой: не близнецами, конечно, но хотя бы сестрами, выросшими в одном доме.

Ширма стояла у елки так уверенно, словно ее не собирали вчера на петли, а привезли и торжественно поставили перед самым открытием лавки. Рама потемнела как будто ее покрыли свежей морилкой, поверхность сдержанно поблескивала. Небеленая холстина натянулась ровнее, серого в ней поубавилось, проступил бежевый подтон. Сажа, которой я боялась развести грязь, высохла мягкой графикой. Сосна на утесе держала левую створку, море растекалось по центру, облака плыли спокойно и даже почти убедительно. Белки по краям сидели среди шишек и веточек так чинно, будто всю ночь сторожили, чтобы рисунок не разбежался.

Я обвела взглядом уголок.

Пенька, холст, старый сундук, чайный цыбик. Узоры из сажи, канва, сделанная трафаретом из репы, которую принесли в жертву искусству. Все то же самое, что вчера.

Только вчера это было «я его слепила из того, что было».

А сегодня — будь оно неладно — выглядело как стиль.

Я вздохнула. Ничего сверхъестественного. Масло за ночь впиталось, краска высохла, веревка улеглась. Утренний свет, опять же, творит с вещами чудеса почище хорошего фотографа. И не надо искать волшебство там где есть вполне рациональное объяснение.

Или надо?

Луша, сидевшая на верхней перекладине ширмы, сонно приоткрыла один глаз и цокнула так, будто лично отвечала за результат и требовала признания заслуг.

— Да-да, — сказала я. — Ты у нас главный художественный руководитель.

Она снова закрыла глаз.

Я провела пальцами по краю столешницы. Это все еще выглядело не шедевром мастера-краснодеревщика в десятом поколении, и уж конечно не фабричной мебелью. Но и не сарайная рухлядь, натянутая в приличное платье.

А если дом за ночь решил, что надо немного подправить дизайн, как недавно по собственному почину отремонтировал лавку, я возражать не буду.

За спиной звякнул колокольчик.

Я развернулась с улыбкой, которую не пришлось даже изображать — так меня обрадовали волшебные перемены — собираясь либо поприветствовать кого-то знакомого, либо вежливо сообщить незнакомому, что лавка пока закрыта.

Улыбка застыла. В груди что-то коротко и горячо толкнулось. Я выпрямилась так резко, что хрустнуло в шее, пальцы сами собой сжались в складках юбки. Дышать стало тесно.

Радость со щек схлынула, а вот жар остался — только теперь совсем другого свойства.

Громов аккуратно прикрыл за собой дверь и начал с любопытством озираться по сторонам.