Глава 1

Я стояла напротив мужчины, которого уже успела неплохо узнать...а на самом же деле я стояла напротив безжалостного дикого зверя, готового причинить мне столько боли, что я могла и не выдержать.

Один раз, после встречи с этим монстром, я уже едва не умерла... или даже и умерла, но меня вернули назад. Ведь не просто же так тогда мне приснилась бабушка и эта, которая Альфа-самка... Василиса Игнатьевна.

Впрочем, сейчас мне было не до воспоминаний о той странной старушке.

Я дрожала на холоде, дрожала от дичайшего страха — в то время как зверь весело ухмылялся, явно забавляясь моим страхом.

Я ошиблась вначале, когда подумала, что его темные в ночном отсвете глаза стали желтыми, звериными. Фары соседнего автомобиля спутали меня — а может, глаза Германа ещё раз поменяли цвет... так или иначе, но сейчас темные глаза монстра, нависшего надо мной, не были желтыми, а пугали своей абсолютной чернотой, страшными черными провалами... пугали куда больше, чем уже ставшие для меня привычными желтые глаза оборотней.

Черные внимательные зрачки со звериной жесткостью наблюдали за моей паникой, в то время, как их хозяин довольно щурился, явно развлекаясь моим страхом.

— Молчишь, Санэт? — спросил монстр, склонив голову на один бок. — Какое для тебя неудобство.

Я сглотнула и снова попыталась произнести хотя бы одно только слово «нет», но у меня ничего не вышло.

— Это сила Альфы, — хмыкнул Монстр. — Здесь только я решаю, что ты можешь делать, а что нет.

Герман, то есть Зверь, который сейчас только выглядел как Герман, коротко хохотнул.

— Ты будешь мне беспрекословно подчиняться, — осклабившись, протянул он. — Как и положено преданной жене и послушной суке Альфы.

Я вздрогнула, а Герман снова хрипло рассмеялся.

— Боиш-шься? — спросил он, приподняв бровь.

Ответить я не могла.

Да он и не ждал от меня ответа.

Вместо этого Зверь провел острым когтем по моей обнажённой коже по шее вниз — куда уже вовсю проникал холодный воздух: к моей груди, соски которой, из-за холода, уже призывно торчали даже сквозь плотный бюстгальтер.

Я замерла, ожидая самого страшного ...но огромная лапа монстра, вместо грубого натиска, почти нежно обвела ладонью мою левую грудь.

Впрочем, нежность не была долгой.

Не успела я перевести дыхание, как мужская рука больно сжала эту самую грудь, а низкий голос раздраженно протянул:

— Твоя грудь должна так реагировать только на меня!

Мне на секунду стало смешно: Герман, что, собрался тягаться с погодой?

Но стоило мне только об этом подумать, как зверь рванул со всей силы остатки моей одежды, которая ещё имелась на груди — и оголив таким образом меня до пояса, он прищурившись, пояснил.

— Всё будет так, как я скажу.

С этими словами Герман наклонился ко мне ещё больше, ещё ниже... губами поймал вершину уже правой груди и втянул её в свой рот.

Я растерялась...

Сказать честно, то во всей этой сцене не было — не могло быть — ничего привлекательного: жесткость, с которой Герман вытащил меня из поезда могла соперничать только с его же собственной жестокостью, которую он проявлял сейчас, разодрав на мне одежду... всё это неминуемо должно было напоминать мне о том, что случилось месяц назад в лесу, но вместо этого...

…вместо этого я, опустив глаза на темную макушку Германа, испытала совсем иные чувства.

Нет, это, конечно, было не чистое желание — не желание даже, а всего лишь его намек, помноженный на смесь страха и облегчения от того, что мне не причиняют сейчас боль, а наоборот старательно пытаются причинить нежность.

Или вызвать нежность во мне.

Так или иначе... мне было не свойственны такие порывы: стоять ночью, почти голой, где-то в лесополосе недалеко от остановленного поезда и ловить кайф от того, что мужчина умело целует мне грудь — такого за мной прежде никогда не водилось. И хотя мой мозг тут же отмечал, что это не я сама, это просто тело, у которого давно не было мужчины... и мужчина, которого я вроде бы хорошо знаю, и его умелые действия; и даже то, что зверь, который сейчас скрывался под внешностью Германа, снаружи уже никак не проявлялся: даже его руки вновь стали просто человеческими.

Возможно, только глаза и остались ... но сейчас, когда Герман целовал мою грудь, я не видела его глаз, только макушку темных волос, и смуглую шею, к которой уже успела привыкнуть, и его широкие плечи...

— Всё так, как и должно было быть, — рассмеялся Герман, выпустив одну вершину моей груди изо рта только для того, чтобы тут же атаковать вторую грудь. — Ты моя пара, моя истинная пара... ты должна чувствовать.

«Наоборот», — подумала я, тряхнув волосами. — « Я. НЕ. ДОЛЖНА. ЧУВСТВОВАТЬ. ЭТОГО».

Я снова подумала о том, как это выглядит со стороны... как сильно это похоже на то, что происходило в лесу, когда меня атаковал монстр первый раз... неужели и сейчас будет тоже самое? Снова насилие — с одной лишь разницей, что теперь я буду испытывать не только боль?

— Дурочка, — процедил Герман, поднимая голову немного вверх — так, чтобы его губы оказались как раз напротив моих. — Если бы я захотел взять тебя, я бы сделал это давно.

Его странные, непонятного цвета глаза, впивались в моё растерянное лицо.

Усмехаясь, Герман протянул ко мне руку — не странную большую лопасть, а просто мужскую руку, которая у него была всегда — с длинными смуглыми пальцами и коротко остриженными аккуратными ногтями.

Внезапно мой рот сам по себе открылся, а губы вытянувшись трубочкой, проворно поймали указательный и средний пальцы Германа.

Ещё не понимая, что происходит, я почувствовала их в своем рту, в то время как моя собственная рука дернулась вперед... опустившись на ширинку Левицкого.

Мои пальцы, повинуясь чьему-то чужому приказу, принялись мять уже ставшее каменным мужское достоинство Германа, в то самое время, как его пальцы, находящиеся у меня во рту, повторяли мои же собственные действия...

Это было наглядное объяснение того, что он может.

Демонстрация того, о чем он говорил несколько минут назад.

«Ты будешь жить, где я захочу. Будешь спать, где я захочу...»

— ... будешь раздвигать ноги, когда и как я захочу, — хмыкнул Герман, повторив вслух свои же собственные слова, которые сейчас стали моими мыслями. — Да, Наташа. Когда и как Я ЗАХОЧУ.

«Но я так не хочу», — беспомощно покосившись на мужчину, я вздрогнула и снова мысленно повторила. — «Я не хочу так!»

«Так» — это значит снова как тогда в лесу месяц назад... когда у меня тоже не было выбора.

— А ты думаешь, у меня был выбор? — вдруг зло рявкнул прямо мне в лицо Герман. — Когда перед голодающим выставляют еду, а перед испытывающим жажду — воду, удержаться от соблазна невозможно.

Он вдруг резко отпустил свои... и мои руки тоже.

Тут же, пока я всё ещё приходила в себя, Герман сорвал с себя куртку и прикрыл ею мои обнаженные части тела.

Куртка Германа оказалась для меня большой — почти как короткое пальто, и очень теплой. Не потому, что куртка сама по себе была такой теплой — наоборот, несмотря на хорошую выделку кожи, его куртка была тонковатой, совсем не для северной весны, тем не менее, сейчас она показалась мне даже ещё более темной, чем мой собственный пуховик... наверное, потому, что кожанка Германа всё ещё хранила тепло его тела.

За месяц проживания бок о бок рядом с одним из оборотней я успела привыкнуть к исходящему от них жару... Не знаю, как в горячем климате, но на севере это как иметь рядом с собой постоянно горячую грелку — удобно.

И холодные простыни вечером после теплого душа уже не так пугают.

Может быть, именно поэтому, оказавшись завёрнутой в куртку Германа я первые несколько секунд просто наслаждалась теплом куртки... безо всяких других мыслей.

Но эти тяжелые гнетущие мысли все равно возникли, когда Герман напомнил мне о прошлом.

— Ты не можешь винить меня за то, что случилось в лесу, — зло ощерился Левицкий. — Не я притащил тебя в наши земли, не я оставил тебя там без страховки... вернись всё назад, то я наверное лучше бы остался в том животном состоянии, чем переживал все эти воспоминания вместе с тобой...

Скривившись, Герман снова вперил в меня свой тяжелый взгляд.

—Наташ, даже я не в состоянии изменить прошлое.

Я открыла рот, чтобы ответить... но вовремя вспомнила про свою странную немоту. Я всё равно не смогу сейчас высказать ему ни одну из своих претензий... а их у меня набралось прилично... от того, что мы вообще-то живём в свободной стране, а значит, я могу свободно передвигаться по ней — могу, например, взять и уехать даже не в столицу, а куда-нибудь в Белоруссию... почему бы и нет? До того, что он, вообще -то, мне не муж, не брат и не сват — и не может указывать, что мне делать.

Жаль, что я не смогу ему высказать сейчас всё это в лицо.

Захлопнув рот обратно, я посмотрела на кривящегося от злости Германа и подумала уже о его словах.

Про его зверя.

О том, что я виню его в том, что случилось тогда в лесу.

Но...

Разве же я когда-нибудь обвиняла его за это? Высказывала ему свои обвинения в лицо?

Нет, конечно, я вспоминала те события — не могла не вспоминать. В том лесу пострадало не только моё тело... моя душа тоже получила огромную порцию боли, а весь окружающий мир разлетелся на куски.

Я там тогда почти что умерла... как такое не вспоминать?

Да, иногда — особенно когда Герман частично обращался в оборотня, когда он становился не просто человеком... — тогда я боялась его, понимая, что его зверь где-то близко. Мне было страшно, мне было не по себе... но в этом разве есть моя вина?

Разве я пришла тогда в тот дикий лес, чтобы рискнуть своей жизнью и здоровьем? Разве я знала, какую судьбу приготовила мне моя лживая подруга???

И при этом при всем я ведь как-то существовала с Германом в одной квартире... я даже делила с ним кровать. Не как муж и жена делила, но всё равно...

«Хотя даже если бы я и винила его за действия его обезумевшего зверя — это моё право, в конце концов», — подумала я про себя. — «Я не просила, чтобы из меня делали жену для Альфы; не просила быть подсадной уткой, чтобы поймать одичавшего Германа».

— Поверь, и я об этом тоже не просил, — хмыкнул вдруг Герман.

В этот момент мой поезд, громко пыхнув, медленно тронулся по путям в сторону столицы.... оставляя меня на лесной обочине в окружении оборотней.

Повернув голову, я смотрела вслед набирающему обороты поезду и понимала, что это конец.

Мне теперь не удастся выбраться из Мурманска.

Герман не позволит.

Я тяжело выдохнула … чувствуя, что вместе с воздухом из моего рта вылетает протяжное тихое «ааааа».

— Что... — поняв, что я снова обрела свой голос, я повернула голову в сторону Германа. Он, темный, пугающий, огромный... нависнув, стоял в опасной от меня близости.

— Зачем? — задала я короткий, но правильный вопрос.

Левицкий молча приподнял бровь.

— Если тебе не нравится, что я виню тебя за действия твоего зверя, то зачем ты поступаешь также, как он? — спросила я после минутной паузы.

— Я не поступаю как он, — ощерился Герман, сверкнув золотыми глазами. Да, сейчас его глаза снова стали желтыми — не пугающе черными, но и не серыми — человеческими. Желтыми глазами оборотней.

— Ты вытащил меня из поезда и устроил тут... почти прилюдный стриптиз. Чем это отличается от действий того одичавшего зверя?

— Наверное, тем, — высокомерно фыркнул Герман. — Что ты уже знаешь правила.

Он протянул к моему лицу руку, на которой сейчас снова возникли острые волчьи когти.

— Ты прекрасно знала, что по волчьим законам, ты уже моя законная жена, — рыкнул Герман. — Знала, что я не отпускаю тебя. Знала, что твоё будущее в этих ... и только в этих землях.

— Но...

— Никаких «но», дорогая, — намотав локон моих волос на свой ужасающий размеров коготь, Герман немного отвел руку — так, что мне сталоне комфортно. Ещё не больно, но уже неприятно. — Ты все прекрасно знала, но решила сбежать...

— Я просто уехала.

— Ты сбежала, — сильнее натянул волосы Левицкий. — Ослушалась своего мужа и своего Альфу. Поэтому, я имею полное право наказать тебя.

— Я никогда не признавала тебя своим мужем, — тихо произнесла я, оттянув голову назад.

Да, мне было больно от своих же собственных действий, но я должна была показать Герману, что угроза физической боли меня не остановит. Это был не просто жест моего неповиновения — это была наглядная демонстрация того, что я не остановлюсь.

— Ещё пока не признала, — кивнул Герман, продолжая внимательно меня при этом рассматривать. Рассматривать, как забавную зверушку. — Наташ, зачем ты всё усложняешь, а?

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ты же знаешь, что я не отпущу тебя, — нарочито спокойно произнес Герман.

— Это спорный вопрос.

— Это даже не вопрос, — ровным тоном ответил Левицкий. — Я не отпущу тебя.

Так и не выпустив мои волосы из своего захвата, он наклонился ко мне.

Мне тогда показалось, что он хочет поцеловать меня, но Герман этого так и не сделал... вместо этого он остановил свои губы в миллиметре от моих.

— Я знаю твои мечты, Наташ, — ухмыльнулся Левицкий. — Я точно знаю, чего ты хочешь от этой жизни.

Его горячее дыхание практически мгновенно согрело мои замерзшие губы.

— Я могу дать тебе всё это, — продолжил меня испытывать Герман. — Могу дать тебе крепкую семью, о которой ты мечтаешь, надежный финансовый тыл … детей, наконец. Всё, что ты пожелаешь...

Он стоял, улыбаясь в мои потеплевшие от его дыхания губы, и ждал... ждал, что я сдамся.

Я чувствовала это... Нет — я откуда-то точно это знала, но всё равно продолжала молчать.

— Наташ, у меня много денег, — добавил Герман после долгой паузы, за которую я так и не издала ни единого звука. — Ты можешь жить ни в чем себе не отказывая.

— А за это ты хочешь, чтобы я продалась тебе? — спросила я, избегая в этот момент его прямого взгляда.

Впрочем, я уже и так видела, что глаза Германа снова поменяли цвет — что сейчас меня буравили в ожидании ответа привычные мне серые человеческие глаза.

И в этом тоже была проблема.

Его черные глаза меня дико испугали.

Золотые — желтые глаза оборотней — сильно нервировали.

Но я уже привыкла к его серым глазам... и потому мне трудно представить их владельца своим врагом.

Нет, я в тот момент хорошо понимала, что Герман для меня именно враг, ведь он хочет лишить меня свободы, хочет навязать мне свою волю, хочет, чтобы я навсегда осталась с ним в Мурманске.

— Хочет? — иронично приподнял бровь Герман. Ему снова было смешно. — Наташа, у тебя нет выбора... никакого выбора, кроме того, который я позволяю тебе иметь.

— То есть выбор без выбора? — уточнила я, думая, что Герман просто не слышит себя сейчас. — Герман, ты понимаешь, что ты говоришь? Ты даешь мне на выбор только один вариант — остаться здесь, с тобой.

— Да, ты в любом случае останешься здесь, со мной, — спокойно повторил мои же слова Герман. — Это не обсуждается.

— Тогда о чем мы сейчас здесь вообще говорим? — истерично воскликнула я.

Нет, обычно я не скатываюсь в истерики, но в тот момент у меня просто не хватило сил, чтобы сдерживать себя дальше.

Я устала...я устала от того кошмара, в который превратилась моя жизнь.

Я только-только оклемалась после тяжелого, болезненного развода. Только-только привыкла к новому месту жительства. И тут как снег на голову на меня свалились все эти оборотни, Альфы и лживые подружки. А ещё умершие бабушки... одной из которых была, между прочим, моя собственная!

Тут только от таких новостей могла бы легко поехать башка: такое принять, оставаясь в здравом рассудке, ещё умудриться надо.

А ведь это я даже не коснулась самого главного — моей интересной прогулочки в частном заповеднике, после которой мне пришлось … пришлось заставлять себя не думать про того страшного монстра, который...

Обычно когда и просто собака-то нападает, чтобы покусать, уже страшно... а на меня напало кое-что огромное, что якобы не существует... И оно меня не только кусало.

Я на секунду закрыла глаза, пытаясь отрешиться от этого страшного вечера.

Я уже пережила это.

ПЕРЕЖИЛА!

Приняла все эти новости про одичавших оборотней, их стаи, их вожаков...

Я не побежала заявлять в полицию и другие органы, не побежала обращаться к журналистам — я месяц послушно жила рядом с мужчиной, внутри которого прятался тот дикий зверь, что силой взял моё тело в том лесу.

И что я получила в качестве благодарности?

Вместо того, чтобы услышать меня, мои желания, мою точку зрения, Герман просто снял меня с поезда — выкрал из плацкарта, разорвал на морозе мою куртку, чтобы затем предложить принять его предложение... когда никакого предложения-то и нет!

Меня даже затрясло от несправедливости в этот момент — до того мне стало тогда обидно.

— Наташ, тебе решать, сделаешь ли ты это по своей … или по моей воле, — напомнил о своем присутствии Герман, обнимая одной рукой меня за талию, а второй поглаживая мою шею... Ударившись в воспоминания, я не заметила, что он уже отпустил мои волосы, забравшись этой ладонью мне под куртку.— Я настоятельно тебе рекомендую первый вариант.

— Ну, естественно, ты рекомендуешь первый вариант, — зло хмыкнула я, пытаясь никак не реагировать на ласку его руки.

— Естественно, — кивнул Герман. — Я не садист и сам не люблю насилие. Более того, я не хочу становиться причиной твоих страданий, но...

В этот момент я напряглась, а рот Левицкого скривился.

— ...мы не люди, Наташ. И у тебя на самом деле нет выбора.

— Это вы не люди, Герман, — напомнила я Герману о нашем различии. — Вы, не я.

— Ты моя жена.

— Нет! — замотала я головой. — Я не ходила с тобой в ЗАГС, не соглашалась на венчание в церкви … и если уж говорить даже про ваши обычаи, то я ведь и не кусала тебя.

— Это неважно, —отмахнулся Левицкий. — Не укусила сейчас, укусишь потом.

— Не укушу! — запальчиво пообещала я Герману.

А тот лишь усмехнулся, услышав вырвавшееся из моего рта обещание.

— Укусишь, — пообещал он в свою очередь. Его серые обычно внимательные глаза смотрели на меня сейчас с равнодушным спокойствием. — Я не бесчувственный деревянный чурбан и понимаю, что ты прошла через многое... только поэтому я давал тебе возможность остаться в городе практически независимой. Но ты всё сама испортила.

— Я не завишу от тебя.

— Ошибаешься, — хмыкнул Герман.

Накрыв своей ладонью ту часть моей шеи, где находилась его метка, он протянул. — Ты сама всё усложнила, девочка. Но я снова иду тебе на уступки.

Он усмехнулся, погладив чувствительную кожу на моей шее — там, где находился его укус.

— Наташ, я даю тебе возможность достойно принять свою судьбу.

Почувствовав тепло, исходящее от его пальцев — тепло, которое я не хотела сейчас чувствовать, я было дернулась в сторону, чтобы отказаться, чтобы избежать этой непрошеной ласки, но жёсткие мужские пальцы не позволили мне ни на миллиметр изменить своего положения.

— Это единственное послабление, на которое я готов пойти после твоего побега. Твой выбор, Наташ: либо ты прямо сейчас станешь достойной Луной Стаи...

— … либо? — пытаясь сдержать испуг, спросила я.

— Либо ты почувствуешь на себе гнев своего Альфы.

Я не могла выбрать из того, что мне предлагал Герман.

Из такого не выбирают.

Сделать хорошую минуту при плохой игре … или даже самой радостно обманываться.

Не радостно, конечно, но всё же обманываться...

Это всё уже когда-то было. В том моем первом браке.

Я тогда тоже обманывалась, пыталась вытянуть счастье из чего-то, в чем счастья просто не существовало... Мысленно усмехнувшись, я подумала о том, что мои беды с Аркашей сейчас кажутся такими пустячными, такими не значительными: подумаешь, не любил; подумаешь, зло язвил, отдалялся и заставлял меня чувствовать себя ненужной старой вещью. По крайней мере, меня не запирали в Москве — и не принуждали к совместному проживанию.

Сглотнув, я посмотрела на Германа и сказала ему всё как есть — всё, как я думала.

— Я уже испытала на себе ласку Альфы, твёрдость его слова и благодарность за спасение... — я горько усмехнулась при этом. — Не думаю, что гнев Альфы окажется страшнее всего этого.

Герман сузил глаза.

— Наташа, не искушай меня.

Я невесело рассмеялась.

— Даже если бы я и хотела это сделать, то не смогла бы, — честно призналась я, покачав головой.

А затем внутри меня поднялась волна какого-то страшного отчаяния.

— Герман, прошу тебя, отпусти, — попросила я тихонько. Мне казалось, что это ещё возможно... что Герман — тот Герман, которого я знаю; тот Герман, к которому я привыкла, услышит меня — и поймет.

Но Левицкий, зло ощерившись, так же зло рассмеялся.

— Итак, мы выяснили, — хмыкнул он язвительным тоном. — Вместо короткого пути к своему счастью, ты выбираешь длинный.

Его глаза угрожающе сверкнули.

— Что ж, не буду тебе в этом отказывать.

Он быстро сместил руку с моей шеи чуть вниз — и перехватив меня за талию, быстро понес к машине.

Я не сопротивлялась. Даже не потому что не могла (а я на самом деле не могла сопротивляться, так как Герман вроде бы схватил меня как придется, а на деле очень умело перехватил мои руки, прижав их своим телом таким образом, что это не давало мне никакой возможности ни сдвинуться, ни как-то ещё взбунтоваться); но кроме всего прочего я понимала, что моё сопротивление сейчас будет просто показушным.

Мы сейчас находились где-то на лесной просеке... практически в лесу, где и дорог-то к путям нет, не то что жилья рядом... Даже если Герман сейчас послушает меня и уедет, то что я буду здесь одна делать — в диком, ночном лесу?

На ум мне пришли мои собственные наивные мысли о том, что раз до станции недалеко, то я сама смогу выйти к людям...

Хотя — может и смогу, если очень постараюсь.

«И если Герман пожелает отпустить меня».

— И не мечтай, — фыркнул Левицкий, подкинув меня вверх — так, что я почти перевесилась через его плечо.

А рука Германа оказалась прямо под моей попой.

Большая, горячая, мужская ладонь с мозолями... не просто чья-то рука, а рука Германа.

«Хорошо, что не кое-что другое».

Не к месту припомнив, как он «залечивал моё тело» после встречи с его одичавшим монстром (в красках это припомнив!), я почувствовала какое-то странное стеснение внутри себя... Как это ни странно прозвучит, то вполне возможно, что почувствовала это не я одна, потому что Герман как будто тоже несколько сбавил свой темп.

То есть... просто перестал идти.

Мы застыли посередине ночного леса, освещаемые сейчас только автомобильными фарами стоящих в стороне машин сопровождения.

Не знаю точно, что именно в этот момент чувствовал Герман, но в моей душе проносилосьсовершенно глупые, дурацкие мысли, которые... мне самой не нравились.

О том, что Герман за этот месяц не сделал мне ничего плохого. Что он ни словом, ни делом не причинил мне не то что боли, даже неудобства... Да, именно из-за него мне пришлось остаться с ним в одной квартире и более того — спать с ним в одной кровати.

«Но было ли это так ужасно? Ведь меня тянет к этому мужчине. Сильно тянет».

Я натурально в этот момент потянулась.... к Герману ( на самом деле, потянулась непонятно куда, потому что Герман держал меня так, что фиг двинешься)... а он, застав как каменный истукан, просто чего-то ждал.

.. но затем где-то неподалеку от нас хрустнула сухая ветка.

К этому времени лесная тишина, потревоженная до этого момента лишь внезапной остановкой проходящего мимо поезда, вновь пришла в равновесие, поэтому-то звук хруста прогнившей ветки получился особенно громким. Это один из находившихся вдалеке мужчин из команды сопровождения Левицкого, случайно наступил на поваленный трухлявый ствол и этим испортил то странное чувство близости, которое возникло между мной и Германом.

Я тряхнула головой, быстро отогнав то странное, иррациональное чувство, которое минуту назад захватило всё моё естество.

Левицкий же, бросив злой взгляд в сторону неосторожного служащего, утробно зарычал, напоминая мне, с кем именно я сейчас имею дело.

Я вздрогнула … и замерла от испуга. Хотя, как мне потом показалось, этот рык относился именно тому оступившемуся работнику, а вовсе не мне. А мне... мне открыли дверь переднего сидения рядом с водительским и просто засунули меня внутрь, с силой захлопнув за мной дверь.

Оказавшись в машине, я первым же делом подумала о том... что здесь дико холодно. И вторым — что именно это и странно. Нет, в самом городе мы всё время ездили вдвоём... но сейчас и машина была другой, не нашей... и ситуация больше напоминала события месячной давности.

Тогда, помнится, Герман сам за руль не садился.

Резко открывшаяся с другой стороны дверь, принесла в салон не только промозглость ночного ещё зимнего леса, но и предмет моих мыслей — господина Левицкого, забравшегося в салон с каменным выражением на его ставшим полностью человеческом лице.

— Не понимаю, что тебя удивляет, — отрывисто произнёс Герман, включая для меня печку. — Я сейчас в таком состоянии, что готов разорвать каждого оборотня, который посмеет приблизиться к тебе хотя бы на ближайшие сто метров.

Он бросил на меня быстрый острый взгляд... резанувший меня по лицу.

— И это не метафора, Наташ.

— Почему? — выдавила я из себя этот короткий вопрос. Сейчас мне снова стало страшно... страшно за то, что меня ждёт в будущем... страшно за то, куда привезет меня этот автомобиль.

Герман ощерился.

— Ты знаешь про полнолуния, — процедил он. — Знаешь, что в полнолуние нам тяжелее всего контролировать своих зверей.

— Но в прошлом месяце... это ведь тоже было время полнолуния. Но с нами был водитель.

Герман усмехнулся.

— Тогда я ещё не мог сам водить.

После этого между нами повисла тишина. Я...

Я действительно знала про полнолуния. Успели рассказать за этот месяц. И хотя я понимала, что это неправильно и даже глупо, но после слов Германа я почувствовала себя чуть ли не предательницей.

— «Чуть ли»? — снова усмехнулся Герман. На этот раз его усмешка вышла циничной.

Повернув к нему голову, я подумала об одной странности, которая уже какое-то время не давала мне покоя. То есть раньше, когда случались такие моменты, я думала, что, возможно, просто произнесла фразу вслух — когда я стала жить одна, я иногда неосознанно проговаривала какие-то из своих особенно тяжелых мыслей, чтобы голосом распугать тишину одиночества... Ещё какие-то моменты можно было списать на выражение моего лица... иногда не надо слов, достаточно посмотреть на человека, чтобы понять, о чем он сейчас думает.

Но эта ненормальная с человеческой точки зрения (и человеческой биологии) власть, которой владел Герман — его ментальная способность управлять моим телом, делавшая меня просто послушной куклой в его руках...

И я вот подумала. Если он может так... то, может быть, он также легко может читать мои мысли как открытую книгу?

Вздохнув, я перевела взгляд вперед — на черный, ночной лес.

Это, конечно, было довольно фантастическим, даже сумасшедшим предположением, но... положа руку на сердце, разве существование ещё одной расы на Земле — расы оборотней — уже не сумасшествие?

Я снова повернулась к Герману и прямо спросила его об этом.

— Как ты это делаешь? — поинтересовалась я как можно более спокойным тоном.

— Что — это? — глядя на дорогу, не на меня, спросил Левицкий.

— Ты можешь читать мои мысли?

Он засмеялся.

— Что? — спросила я, не понимая причины его смеха.

— Долго же думала, прежде чем спросить меня об этом.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Герман пожал плечами.

— Я слышу... образы, эмоции...

— Но не слова? — переспросила я быстро. Не знаю почему, но мне надо было это знать... То ли чтобы просто отвлечься от всего происходящего, то ли чтобы хоть эту деталь уже досконально для себя уяснить...

То что он ещё мог такого, про что я пока даже не догадывалась?

Герман в ответ на мой вопрос снова пожал плечами.

— Я Альфа, и у меня больше способностей... если, допустим, свою пару слышит простой оборотень, он может не сразу всё понять ... иногда ему на это требуются годы.

— То есть, это умеют делать все оборотни? — сотряслась я от ужаса.

— Не все, а только оборотни, нашедшие свою истинную пару, — Герман бросил короткий взгляд в мою сторону. — Тебе же объясняли про истинные пары.

Я кивнула, вспоминая рассказы его доктора.

Она много чего говорила про истинные пары. Она восхищалась ими — их ментальной связью, которая образуется у связанных мужчины и женщины, о том, что в истинных парах мужчина никогда не становится одичалым оборотнем, а женщина может родить несколько здоровых детей.

Мы про это больше разговаривали!

Наверное, потому, что доктор сразу сказала, что я — человек, а с людьми и полукровками истинная связь образуется иначе... то есть она, конечно, бывает и образуется, но никогда не бывает полной.

— Даже если ты меня никогда не укусишь в ответ — наша связь уже полная. Сама что ни на есть полная, — Герман, процедив эту фразу, протянул руку к моей шее... к тому месту, куда он нанёс свой укус.

— Правильно, Наташа. Думай обо мне, о моей метке... Только это важно. Только это играет роль.