Глава 31

Глава 31

— Покрасить… Покрасить-покрасить…, - забубнила Эйра и начала ходить туда-сюда.

— Раствор?, - куда-то в воздух произнёс Эйнар.

— На последней стадии, после полной достройки, - закусила ноготь большого пальца Зузана.

И все трое синхронно развернулись и ушли.

Кажется, этим троим повезло найти друг друга, ведь добрые боги дали им или один мозг на троих, или подарили удивительную синхронность.

Я посмотрела на скамейку. Если не думать про кости, то на самом деле действительно очень миленько получилось. Надо будет её переставить ближе к окнам, и как раз под эту обрешётку вьющийся горошек и высадить.

В этот момент где-то буквально у меня над головой захлопали крылья и раздалось нежное голубиное “Уррр”. Кто-то прислал письмо. Прямо буквально перед ночью. Даже интересно стало, кому до утра не дотерпелось?

И я заглянула в кабинет, открыть почтовую шкатулку.В шкатулке лежало письмо от маменьки.

“Лизонька, доченька, прочитала газеты. Выезжаем!Ни о чём не волнуйся, у меня есть план!”

И всё! Блин, почтовая шкатулка же вместительная, могла бы и побольше написать!Вот теперь мне точно стало тревожно, волнительно и нервно разом.

Что такого написали в газетах, что маменька с папенькой, и как бы не со всеми сёстрами разом, решили срочно ко мне ехать?

Взяла и прямо на этом письме подписала “Какие газеты, в чём дело?” и бросила письмо обратно в шкатулку, закрыв крышку с посылом “обратно”.

Через три минуты нервного ожидания шорох крыльев и “Уррр” возвестили о том, что получен ответ.

Открыла шкатулку, достала газетный лист за сегодняшним числом, утреннее издание. В нём в колонке “Светские новости” было обведено следующее объявление.

“Графиня Елизавета Андреевна Фон Цур Остревальд официально признана главой рода Фон Цур Остервальд и внесена в Бархатную Книгу. Граф Александр Фон Цур Остервальд признан погибшим от естественных причин.”

Взяла чистый листок и написала “Маменька, у всё под контролем. Ехать нет необходимости, ни к чему лишний раз такие траты. Целуйте сестёр и папеньку, для волнений нет никаких причин. Ваша Лизонька”.

И подпись поставила. И опустила листок в шкатулку.

С полчаса мы переписывались с заботливейшей Апполинарией Ждановной - я убеждала маменьку, что нет никаких причин срываться и немедля ехать ко мне, маменька не верила. С её точки зрения, моё внезапное вдовство и статус главы рода требовали её личной поддержки и ценных указаний.

Сошлись на том, что я буду отправлять хоть письмо, хоть “пару строчечек” каждый вечер, а маменька так и быть никуда не поедет. Но всенепременнейше посоветуется с батюшкой, что мне лучше всего сейчас делать.

Вот только визита родни мне тут не хватало!

Лизонька была со мной полностью солидарна! Никаких сестёр, ни одной! Она только-только от них сбежала!

И матушке в её положении не стоит ни в дорогу срываться, ни вообще резко менять обстановку. Её надо себя беречь и будущее дитя, а не по отдалённым графствам ездить.

А газета - газета это хорошо. Покажу её в Малых Буках, чтобы Тишайло Володарович успокоился уже.

Надо будет съездить в Пжыслов, оплатить газетную доставку на месяц, например. Купить магмарок, чтобы газеты мне в почтовую шкатулку скидывали. Даже если они там ещё не додумались до подписки - придумаем её прямо в моменте!

* * *

На завтрак были блинчики. Нежные, кружевные, полупрозрачные. Золотистые, с чуть хрустящими краями. С маслом, с мёдом - блинчики были со вкусом лета и счастья. И детства. Того самого, беззаботного, когда деревья высокие, трава зелёная, лето бесконечное и родители молоды, полны сил и могут решить все проблемы, просто погладив и обняв.

И чай. Душистый чёрный чай, со смородиновым листом и долькой лимона. Вкусный, нежный, с лёгким намёком на приятную такую кислинку, и запахом смородиновых листьев.

— Доб’ейшего ут’ечка вам, п’елестная г’афиня! У меня есть чудесные, чудесные новости! И я бы в жизни не позволил себе п’е’вать таинство завт’ака, да ещё такого! От Ма’фы Васильвены! Но дело не ждёт! С’очно, п’ошу вас, необходимо с’очно ехать!, - Яков Имманулович ворвался в это чудесное утро как вихрь. Кругленький такой, целеустремлённый вихрь.

Он выдернул меня из-за завтрака, буквально заставил набросить пальто прямо поверх домашнего утреннего платья и, не дав времени на сборы, буквально притащил меня к конюшням, у которых под крытым навесом стоял Руссо-Балт. Следом прибежала верная Катти, и вот мы все едем в Пжыслов, и при этом Яков Иммануилович просит меня - меня! - ехать побыстрее! Ведь после завтрака и кратких сборов почтовый дилижанс отчалит, а нам непременно надо успеть до этого момента! Иначе будет поздно, безвозвратно поздно, а такой шанс выпадает раз в сто лет, и кто его упустит, потом внукам будет рассказывать, какого свалял дурака!

И я старалась как могла, выжимая из Руссо-Балта всё, что он мог дать. Восемьдесят четыре километра в час. На этом показателе спидометр заканчивался, и стрелка просто влипла в крайнее правое положение.

К городским воротам мы подлетели буквально как ветер, как ураган! Но въезжать в них было не надо, а предупредить Яков Иммануилович не успел. Ну, почти не успел. Поэтому пришлось сделать экстренное торможение с разворотом - едва вписались, но не врезались ни во что - и дальше просто по утоптанной земле нужно было огибать город справа, чтобы перехватить дилижанс.

Это была достойная гонка, вот только зря мы так гнали и выполняли эти дорожные трюки, рискуя если не жизнью, то здоровьем точно. И целостностью магмобиля.

Потому что почтовый дилижанс никуда и не собирался - у него было выломано переднее колесо, и, кажется, даже ось повреждена.

Курьер был весь белее мела - видимо, сроки доставки пауз не предполагали, и он только весь дрожал и вытирал капли пота на лбу, непрерывно что-то шепча.

Перед дилижансом же танцевал гопака здоровенный мужик, судя по виду и по густому сивушному запаху - изрядно перебравший и ещё не ложившийся. Мужик то и дело выкрикивал “От тако-та! От тако-та я могу! А! А кому слабо? А мне?”

Мы вышли из Руссо-Балта, а Яков Иммануилович и вовсе выпрыгнул, и тут же укатил куда-то за дилижанс этаким бешеным колобком.

Танцующий мужик же остановился, посмотрел на нас с Катти шальным взглядом и вдруг, выгнув грудь колесом, начал идти к нам.

— А вот и барыня! Барыня-барыня, сударыня-барыня! Д-бро п-жаллвать!, - мужик попытался сделать поклон, но, не удержав равновесия, упал к моим ногам, подняв в воздух клубы пыли. После чего встал на колени и сообщил:

— От тако-та! В наилучшем виде! Уж не обессудьте!, - после чего окончательно растянулся и захрапел.