Глава 56

Глава 56

Актёры, к моему удивлению, играли хорошо.

Я, признаться, готовилась к провинциальному ужасу: заламыванию рук, завываниям и декорациям, нарисованным кем-то, кто никогда не видел оригинального изображения. А получила крепкую, весёлую работу и голоса, которым не нужен был ни микрофон, ни снисхождение. И прима, игравшая Красавицу - эта прима явно была выбрана за талант, а не за чью-то протекцию.

Спектакль был из тех лёгких комедий, в которых все вдруг, посреди разговора, начинают петь. Мюзикл, просто здесь ещё не придумали для этого слова.

На сцене томно вздыхала и щедро раздавала обещания Красавица. Сердечко её то ли не принадлежало никому вовсе, то ли всё-таки билось неровно при виде молодого и всем хорошего корнета. Корнет был гол как сокол, и это был его единственный недостаток. Остальные участники соревнований за сердце Красавицы были богаты — но у каждого имелся свой изъян, и изъяны эти автор пиесы распределил каждому свой, уникальный, и хорошо знакомый публике при этом.

Купец номер один - богат, но жаден, и дома предпочитает собственную тиранию.

Купец номер два - щедр, но ужасно некрасив и неопрятен. К тому же играет в карты с упоением.

Барон - содержит многочисленных любовниц, отказываться от которых он не намерен. Жена для светской жизни, удовольствия - отдельно.

Красавица страдала о любви, но жить впроголодь не собиралась. Она старалась найти извечное женское счастье, но так, чтобы не впроголодь в шалаше. Ей сочувствовали. Девушка вслух, при полном зале, считала свой бюджет - а зал ей сопереживал и хихикал. В моём прошлом мире за такую откровенность её бы объявили меркантильной.

— Корнету бы жалованье пересчитать, - озабоченным шёпотом сказала мне на ухо Эйра, - Он же поёт, что счастлив - а у самого сапоги казённые и мундир. Ему и денщика-то не на что содержать, а он жениться думает!

— Тише, - прошипела Зузана, вцепившись в барьер ложи обеими руками, - Он сейчас будет страдать!

Корнет и вправду принялся страдать, да так, что у Катти за моей спиной подозрительно зашмыгало.

Фёдор Макарович страдания корнета проигнорировал начисто. Он всё первое действие держал в руках либретто, поворачивал его к свету и тихо, но внятно сокрушался:

— Ну куда, куда они полосу загнали… Верх широкий, низ узкий, и заголовок в сторону уехал. И краску нажали, гляньте, ваше сиятельство, тут же грязь одна, а не литера.

Я поглядела. Литера и впрямь была грязновата. Макарыч был счастлив.

Занавес упал, зал захлопал, и начался антракт - то самое, ради чего общество, собственно, в театр и ходит.

Из ложи меня выманили общими усилиями.

Аргументов было три. Зузана хотела посмотреть зимний сад. Эйра хотела посмотреть, как здесь устроены светильники. Катти хотела, чтобы посмотрели на меня. И, будучи девушкой честной, так прямо и сказала:

— Вы, м-леди, тут второй месяц, а вас в лицо-то и не видал никто. Пойдёмте уже, дайте людям поглядеть.

Театр изнутри оказался хорош. Зеркала, начищенная медь, ковровая дорожка, вытертая ровно посередине до основы. В зимнем саду стояли пальмы в кадках, две фикусины и лимонное деревце с тремя лимонами, которые, судя по всему, пересчитывали ежевечерне.

В буфете пахло кофе, ванилью и чем-то лёгким, цветочным.

Я взяла себе стакан лимонада и миндальное пирожное, потому что нервничать на голодный желудок - дело неблагодарное. Пирожное было вкусным, с настоящим миндалём и хрустящей корочкой. Эйра взяла три бутерброда, изучила цену на доске и вынесла вердикт - “дорого, но не грабёж”. Эйнар задумчиво молчал.

И ко мне начали подходить.

Подходили вежливо, по одному и парами, знакомились, говорили о фонарях, о погоде и снова о фонарях. И оставляли визитные карточки.

— Аполлинария Сысоевна, вдова, - сообщила мне дама в лорнете, оглядев меня сверху донизу так же обстоятельно, как оглядывают лошадь, - Мыло. Наше мыло, здешнее. Вы, голубушка, худенькая. Это ничего, это пройдёт.

— ЧЬЯ ГРАФИНЯ-ТО?, - крикнула из кресла у колонны почтенная старушка.

— ОСТЕРВАЛЬДОВА!, - крикнула ей в ответ Аполлинария Сысоевна.

— А, ЭТИХ ЗНАЮ! ФОНАРИ ХОРОШИЕ! КОПОТИ НЕТУ!

— Благодарю вас, - сказала я в ту сторону, и старушка величественно кивнула, довольная тем, что её услышали.

Карточек у меня в руке набралось штук двадцать. И вот тут во мне проснулась не графиня, а владелица типографии, которой не хватало заказов.

Потому что карточки были скучные. Все. Одинаковый плотный картон, одинаковый жирный шрифт, имя посередине, адрес в углу - и всё.

Ни цветного обреза, ни тиснения, ни скруглённого угла, ни рамочки, ни хоть

какой-нибудь малой виньетки, по которой карточку узнавали бы в стопке из сорока таких же.

А ведь визитка - это первое, что от человека остаётся на чужом столе.

Я аккуратно доела пирожное, отошла к окну и достала блокнот.

“Визитные карточки. Тиснение слепое и золотом. Цветной обрез. Скруглённый угол. Три формата: дамский, деловой, представительский. Прейскурант - от полтинника за сотню”.

Подумала и приписала - “Спросить у Макарыча про углорезку”.

— Елизавета Андреевна! Голубушка!

Станислав Карлович выкатился ко мне из-за пальмы, сияя бакенбардами, и с ним Ядвига Брониславовна - вся в кружеве, круглая и довольная, как булочка на противне.

— А мы в третьей ложе, - сообщила Ядвига Брониславовна, - Стасю всю первую половину прикидывал, как в эту вашу книжицу вписать заседания. И вписал. И теперь счастлив.

— Ядзя, - с достоинством сказал губернатор.

— Стасю, - ласково откликнулась Ядзя.

А потом рядом со мной оказался господин проверяющий. О, это, видимо, про него ходят все эти слухи про ужасного надзирателя с артефактой!

Что могу сказать, идеальный объект для страшных историй.

— Ваше сиятельство.

Идеальный объект взял мою руку, поцеловал и выдал совершенно дежурный комплимент - про то, что провинция сегодня посрамила столицу. Комплимент был из разряда банальной светской беседы, и я приготовилась к вежливому ничему.

— Кстати, - сказал он вскользь, переводя взгляд с лимонного деревца прямо мне в глаза, - как ваша типография?

И всё.

Дальше был провал длиной в антракт.

Потому что оказалось, что глава Седьмого Отдела Тайной Канцелярии - то есть человек, которым в Пжыслове пугают писарей - может с настоящей страстью говорить о бланках.

Ему нужны были формы. Единые. Чтобы в одном ведомстве не писали “доношу”, а в другом “имею доложить”, и чтобы в каждом донесении дата стояла на одном и том же месте, а не там, куда легла рука.

— Вы не представляете, - говорил он, и голос делался хрипловатым, - сколько времени уходит на то, чтобы просто найти в бумаге дату. Не проверить даже, просто найти!

— Верхний правый угол, - ответила я мечтательным голосом, - всегда верхний правый угол. Рамка, три графы: число, ведомство, номер. А внизу отрывной корешок с тем же номером, чтобы оставался у отправителя.

Костадис Петрович посмотрел на меня очень внимательно.

— Корешок, - повторил он.

— Корешок. И нумерация типографская, а не от руки. От руки всегда найдётся человек, который поставит два одинаковых номера.

— Такой человек находится всегда, - согласился он с чувством.

Дальше пошли регистрационные журналы, разграфка учётных книг, цветная полоса по краю для срочных бумаг - и я даже не заметила, как в буфете стало пусто, а звонок отзвонил второй раз.

— Мы, кажется, опаздываем, - очнулась от делопроизводительных мечтаний я.

— Мы, кажется, увлеклись, - согласился Костадис Петрович и совершенно неприлично улыбнулся, - Пришлите смету и образцы. Хотя нет, лучше я к вам сам загляну, заодно и покажете, как обустроили типографию.

В ложу я влетела уже под гаснущий свет.

А в ложе меня ждал букет.

Невероятный. Огромный. Белые розы с чем-то мелким и душистым, перевязанные лентой, и в цветах - карточка.

Карточка, надо сказать, была странная. Плотная, но не визитная, а вырезанная, судя по краю, из обложки либретто - Макарыч её опознал с трёх шагов. Буквы на ней стояли ровно и торопливо:

“У ваших ног, сражён стрелой амура”.

И всё. Без подписи.

Я села, положила букет на колени и улыбнулась в темноту.

Ну конечно. Кто ещё. Человек, у которого дата всегда в верхнем правом углу и номер на корешке, отправляет даму букет - и, разумеется, не находит под рукой ни бумаги, ни времени, и режет карточку из театральной программки прямо на весу.

Занавес пошёл вверх.

Розы пахли так, что кружилась голова.