Интерлюдия. Перед спектаклем

Интерлюдия. Перед спектаклем

Зал гудел.

Свет уже пригасили, первый звонок прошёл, второй прошёл, а третьего всё не было, и зал занимался тем единственным, чем может заниматься в такой момент полный зал народу.

Говорили, что примадонна не в голосе.Говорили, что примадонна в голосе, но не в настроении.Говорили, что из столицы приехал страшный человек с артефактом вместо глаза и всех актёров проверяет.Говорили, что просто декорация не встала, и вон, слышите, стучат.

А потом в темноте случилось невероятное.

Слева от сцены, там, где много лет подряд было привычное чёрное пятно,ложа, о которой все знали, что она графская, и никто не помнил, чтобы в ней кто-то сидел. Так вот в ложе Остервальдов вспыхнул свет.

Ложа стояла как освещённая сцена внутри тёмного зала. Было видно всё: бархат, начищенную медь, людей, входящих один за другим. И было видно, как на место главы рода, ровно по центру, садится женщина в тёмном платье.

Зал ахнул. Тихо, но полный зал, хорошая акустика..

Кто-то уронил лорнет.

И свет в ложе погас вместе со всем остальным светом, зазвенел третий звонок, и начался спектакль.

Костадис смотрел из ложи губернатора.

Спектакль он не видел. Спектакль шёл сам по себе, где-то там внизу, красавица там страдала сердцем, и, судя по звукам, страдала громко.

Костадис смотрел влево.

Она сидела очень прямо. В трауре - тёмное платье, минимум украшений. Всё такая же красивая, как он помнил.

Иногда кому-то что-то говорила, чему-то беззвучно смеялась, с искренним любопытством наблюдала постановку.

Коста достал из кармана книжицу с наглой кошечкой на обложке. Открыл на восемнадцатом ноября.

“Театр” - стояло там его собственным почерком, и квадратик справа. Галочку Костадис не поставил. Рано ещё.

Гришенька смотрел из ложи баронессы и был совершенно, до последней жилочки, доволен жизнью.

Ложа была хороша. Место было хорошее. Игристое в антракте было обещано и оплачено не им.

— Явилась!, - выдохнула баронесса ему в самое ухо, вцепившись одной рукой в лорнет, а второй в Гришенькину ногу..— Гришенька, душенька, она! Я же вам говорила! Столько лет ложа пустовала, а нынче - извольте!

— Извольте, - согласился Гришенька. Ногу было больновато, но но можно и потерпеть, за-ради душевного спокойствия баронессы.

Гришенька внимательно смотрел.

Смотрел на сцену - потому что за спектакль плачено. Смотрел на графиню - молода, хороша, спину держит, руки на барьере лежат спокойно. Жемчуг на шее чёрный, а жемчуг чёрный, между прочим, дороже белого. Смотрел на весь зал разом - потому что весь зал смотрел не на сцену, а туда же, куда и он, и это было полезно знать.

А ещё смотрел, кто на кого смотрит.

И в губернаторской ложе обнаружился господин, который тоже совершенно не глядел на сцену, а глядел исключительно на графиню.

Господин был тёмный, прямой и неподвижный, и глядел он с таким выражением, какого у зрителей не бывает.

Гришенька опустил ресницы и мысленно подвинул этого господина в отдельную графу.

Ничего. Не таких обходили.

Так что в тот вечер в Пжысловском театре давали ровно два представления.

На сцене - “Сердце красавицы”.

И в первой ложе слева - графиню Фон Цур Остервальд.

Билеты, что характерно, продавались только на первое.