Глава 55

Глава 55

Ритуальное съедение шляпы закончилось, и я вполне успевала вернуться домой, побездельничать пару часов, переодеться и ехать в театр.

Чем я и собиралась заняться - в целом весь этот день попадал под графу “представительские расходы”. Оказывается, торговать лицом придумали сильно раньше, чем пиарщиков и пиар-кампании. Поеду в театр, показывать себя миру и выгуливать своих подопечных.

Но сначала - домой!

Обед был в два часа ровно, и принёс всем домашним немало радости - Марфа Васильевна неведомого обидчика простила.

На первое был куриный бульон - золотой, прозрачный, с домашней лапшой, порезанной так тонко, что она просвечивала. К бульону подавались пирожки с грибами, маленькие, на один укус, и я честно собиралась съесть два, но третий как-то сам собой лёг в руку.

На второе Марфа Васильевна внесла жаркое в горшочках, под крышечкой из теста, и крышечку эту надо было проламывать ложкой, а из-под неё шёл пар. Равнодушным не остался никто. Невозможно остаться равнодушным к жаркому в горшочках, приготовленным Марфой Васильевной!

Марфа Васильевна любила готовить и делала это виртуозно. Я любила есть, но в не в таких количествах. Надо, наверное, ещё кого-то пригреть в особняке, чтобы побольше едоков было.

Эмма Готлибовна сидела слева от меня, как и положено, и ждала конца обеда. Дождалась.

— Ваше Сиятельство, в чём вы намерены посетить театр?

— В синем, - рассеянно ответила я.

Эмма Готлибовна посмотрела укоризненно, как на нашкодившего котёнка. Чёрт, кажется, это был неправильный ответ.

— В синем вы уже выезжали в город, дважды.

И в самом деле.

— Тогда в зелёном!, - вот уж не было печали голову себе греть из-за платья.

— Вы и в зелёном выезжали, - экономка была непреклонна. Я растерялась. И в самом деле, выезжала. Кажется, у меня назревал кризис гардеробного вопроса. Но тратить от пятидесяти до ста рублей на пошив платья - расточительство! Лучше расходников для типографии закупить, или для троицы химерологов, они давно намекают, что им надо бы расширять ассортимент.

— Я взяла на себя смелость, - оказывается, у Эммы Готлибовны были мысли на эту тему, - и подготовила вам платье графини Анны, вполне приличествующее выходу в свет в вашем положении. Из периода мягкого траура, это будет вполне пристойно и в рамках приличий.

Упс. Я забыла про траур. Вот прям как-то из головы вылетело, что я, вообще-то, вдова в трауре. С мужем меня связывал алтарь и кинжал, эмоционально я к нему привязаться как-то не успела за двадцать минут нашего знакомства.

С другой стороны, логика Эммы Готлибовны была безупречна - сегодня не только я буду смотреть спектакль, но и весь Пжыслов. Приличия должны быть соблюдены.

— Комплект траурных украшений, положенных к платью, я также подготовила, - кажется, за меня уже всё решили и отказываться не было ни малейшего смысла.

Дальше меня увели приводить меня в порядок. В порядок меня приводили в четыре руки, Катти и Серафима.

Вымыться самой, вымыть голову, высушить голову, уложить голову, накраситься, одеться.

Как бы к спектаклю не опоздать, в самом-то деле!

В шесть пополудни я торжественно спустилась вниз. Встречали меня полным составом. Со всех сторон обсмотрели, разве что не взвесили и не измерили.

— Достойно, - вынес свой вердикт Аристарх Львович.

Эмма Готлибовна согласно кивнула, а затем вперёд выплыла Марфа Васильевна.

— А теперь ужин!, - непререкаемым тоном произнесла она.

— Марфа Васильевна, голубушка, помилуйте, только что же обедали?, - попыталась увильнуть я.

— Лёгонький ужин-то, - пояснила она с той особенной ласковой тяжестью, с которой мама-медведица объясняет медвежатам, куда ходить не надо, - В театрах этих не кормят, а сидеть вам там три часа, не меньше. Наслаждаетесь культурой и пищей духовной. А чтобы желудок рулады громче актёров не выводил, нужно немножко и поужинать пищей телесной.

Лёгонький ужин состоял из чашки бульона и трёх блинчиков - один с мясом, второй с сыром и третий с вишней. Чтобы и ужин лёгкий, и первое-второе-третье соблюсти.

Перед ужином меня завернули в специальную накидку - чтоб ни крошки, ни капельки на парадное платье не попало, упаси добрые боги!

В восемнадцать тридцать выехали-таки. Зузана, Эйра, Михал и Фёдор Макарович на Руссо-Балте. И Серафиму взяли - нельзя лишать ребёнка театра! А я и Катти на Потапыче.

В сумерках уже подмораживало, да и выход в театр - дело торжественное. Так что я взяла ещё и шубу - одну из тех, что от княгини Анны. Дымчатого соболя. Шиковать так шиковать!

В восемнадцать пятьдесят пять остановились у театра - всё же чуть опаздывали, ну да ничего, мы тихонечко. Театр весь сиял огнями и гудел, как потревоженный улей.

Тихонечко не вышло.

В фойе к нам подскочил распорядитель. Маленький, кругленький, во фраке, с лицом человека, который последние двадцать минут прожил очень насыщенно.

— Ваше Сиятельство!, - он согнулся так, что я испугалась за его спину.— Простите великодушно, что мы… то есть что вы…, - он запутался было, но перебил сам себя, - Начало сдвинуто-с! На десять минут! Уже объявлено-с! Дозвольте проводить в вашу ложу!

И повёл. И всю дорогу говорил, потому что молчать он, кажется, физически не мог.

Ложа Остервальдов содержалась в порядке. Каждый год по описи. Пыль стиралась, бархат чистился, медь начищалась - все эти годы, в пустой запертой ложе, потому что так записано в уставе театра, а устав никто не отменял.

— Одна беда, - распорядитель понизил голос до трагического, - светильники-с. Артефактные-с. Разряжены давно, а мастера из столицы выписывать - сумма! Я свечей велел принести, сей момент подадут…

Я посмотрела на светильники. Обычные кристаллы в бронзовых чашах, разве что чаши покрасивее уличных. Сняла перчатку и положила ладонь на ближний.

Ну а что. Я же не мастер из столицы. Я дешевле.