Глава 14

Кстати, об исправнике.

— Наверное, Кириллу Аркадьевичу тоже нужно что-нибудь на смену? — поинтересовалась я. — Не в мундире же ему спать.

— Оно, может, и неплохо было бы, да где ж ты такому что подходящее найдешь? Андрей-то, покойничек, не в обиду будь сказано, ни ростом, ни статью не вышел, — вздохнула Марья Алексеевна.

— Простите, не могли бы вы обсуждать это не при мне? — В тоне Вареньки смущение смешалось с любопытством. — Матушка бы сказала, что мне неприлично даже слушать об одеяниях для сна мужчины.

— Что может быть неприличного в одеянии мужчины? — не удержалась я. — Вот в раздетом, да и то — зависит от обстоятельств…

— Глаша!

— Я имела в виду, что в кабинете врача или операционной тело — это просто…

— Глаша, хватит, — оборвала меня Марья Алексеевна. — Барышням действительно незачем ни слушать, ни тем более обсуждать подобные вещи. Забота о госте — дело святое, но все остальное уже слишком.

— Хорошо, давайте вернемся к заботе о госте, — не стала спорить я, хоть внутри и начало подниматься раздражение. Что ни скажи, все неприлично! А потом дурочки вроде Глаши влипают в неприятности просто потому, что не представляли о существовании огромной части жизни, со всеми ее радостями и проблемами. — Думаете, не найдем ничего подходящего?

— Вряд ли. Даже Павлуша ростом едва-едва дотянул до гвардейского офицера, а в плечах и он, и Андрей куда уже Кирилла были. Вот кому бы в гвардии самое место, столичные дамы из-за него бы волосья друг другу повыдирали, — мечтательно добавила Марья Алексеевна. — А может, и императрица бы…

— И не жалко вам дам? — проворчала я, сама удивляясь вконец испортившемуся настроению. — И вообще, это мужчина должен женщину добиваться, а не наоборот.

Впрочем, испорченному настроению есть вполне понятные причины. День был долгим, я устала, промокла и замерзла — и сейчас хотела только вымыться, высохнуть и упасть в постель, а не думать, какие еще совершенно невинные слова потрясут до глубины души хрупкое воображение барышни.

— Если вы считаете, что в сундуках не найдется ничего полезного для гостя, не будем зря тратить время. Надеюсь, вода уже согрелась.

Под импровизированную баню мы выделили закуток у кухни — должно быть, здесь в хорошие времена жила кухонная прислуга. С одной стороны стену грел бок печи, вдоль остальных протянулись лавки. На них мы и расположили все, что могло понадобиться для мытья.

— Что-то Граппа совсем меру в бережливости потеряла, — проворчала Марья Алексеевна, разглядывая мыло, которое я принесла из уборной.

Оно было чуть получше, чем то, с которым я купала Полкана, но по моим представлениям тянуло разве что на хозяйственное. Видимо, не только по моим: Варенька тоже скривилась, увидев его. Пришлось принести с кухни желтки и следить за температурой воды, чтобы потом не вычесывать с головы омлет. Ополаскивая волосы уксусом, я с грустью вспомнила шампуни, кондиционеры и прочие мыльно-рыльные радости. Всегда думала, будто я к ним равнодушна, но воистину не ценим, пока не потеряем. И неважно, касается ли это бытовых мелочей или прошлой жизни. Мою нельзя было назвать безоблачной, но все же это была моя жизнь. И мое тело, хоть и не было способно родить, все же меня устраивало. Это, новое, которое я впервые разглядела по-настоящему во время мытья, было юным, стройным даже по меркам нашего мира — еще долго не придется думать о лишних килограммах. С нежной девичьей грудью вместо уже поплывших от возраста форм, что у меня были. Здоровым и сильным, судя по тому, сколько оно успело проделать за сегодня. И надо было бы радоваться — а мне хотелось плакать. Что ж, грусть по потерянному — невысокая цена за новую жизнь, и я не собиралась провести ее, оплакивая старую. Еще бы точно знать, кто убийца, и не бояться, что ей окажется моя предшественница.

Впрочем, не просто же так сбежал Савелий. Завтра с утра возьму за шкирку Стрельцова — я хихикнула, представив, как бы это выглядело — и заставлю вместе со мной просмотреть все бумаги управляющего и экономки. И еще где-то должны быть документы на поместье и дворянство, хозяйственные записи тетки. Может, ее в самом деле убили потому, что она узнала что-то лишнее. К примеру, что двое мерзавцев регулярно ее обворовывали.

Но это завтра. А пока буду просто наслаждаться чистотой и покоем, расслабившим меня после мытья. Пара капель масла — конопляного, как подсказала генеральша, — растертого в ладонях, худо-бедно заменили средство для кончиков волос, а гель из заваренного льняного семени помог прочесать ту копну, что мне досталась. Но фен бы явно не помешал не только мне, но и остальным дамам: седая коса генеральши, извлеченная из-под чепца, оказалась толщиной в руку, да и темные кудри Вареньки точно будут сохнуть до утра.

— Если можно просушить комнату, то, наверное, и волосы можно? — полюбопытствовала я.

Генеральша усмехнулась.

— Я как-то попробовала, еще когда барышней, как вы, была. Потом год пришлось отращивать.

Обидно.

— Толку-то с той магии, если все равно приходится воду таскать и дрова рубить, — вздохнула я.

— Магия нам дана всевышним не чтобы воду таскать, а чтобы благородного от простолюдина отличить. — В голосе Вареньки снова прорезались интонации матроны, наставляющей молодежь.

— Может, оно и так, да только, княгинюшка-то наша с молнией своей такое проделывает, что все, кто это видит, только диву даются, сколько пользы можно получить от магии. — Марья Алексеевна провела гребнем по пряди волос. — Однако с ней беда в том, что каждый сам своим умом до нее доходит. Как почуять да как использовать. Вот и получается, у кого на что ума хватает, то и выходит. Может, ты и додумаешься, как волосы просушить, не спалив при этом.

Я растерялась:

— Как своим умом? Должны же быть… ну, я не знаю. Школы какие-то. Учителя. В конце концов, вы говорили, что исправник — боевой офицер, способный Савелия магией размазать. Уж его-то чему-то и как-то должны были научить.

— «Чему-то» и «как-то», — передразнила меня генеральша. — Можешь ты человека ходить научить?

— Конечно, а как детей учат? И после тяжелой болезни…

— Дети сами учатся, а после болезни вспоминают. Что до военных… как-то учат их, само собой, да не все научаются. Кто-то, вон как Кирилл, зайца в лесу взять может, шкурки не подпалив. А кто-то, вон как я, свечку зажечь, печь растопить да щипцы для волос нагреть, а больше ни к чему не способна. Не жалко тебе своей косы — попробуй, может, что и получится.

Да мне, честно говоря, сейчас хотелось взять ножницы и откромсать волосы под корень. Красота-то она красота, но возни с ней! Да разве только в этом дело! Промокшая одежда сейчас плавала в ушате с водой, и при мысли о ручной стирке и полоскании в речке — судя по черемухе, холодной майской речке! — я готова была заранее взвыть.

Я провела пальцами по пряди волос, только что прочесанной. Может, я рано отчаиваюсь. В конце концов, все в этом мире — физика, химия и математика, языком которой, как сказал кто-то из великих, боги разговаривают с людьми. Даже моя любимая биология. Поток теплого воздуха — не теория струн.

— Только пожар не устрой, как Савелий, — хмыкнула Мария Алексеевна, наблюдающая за мной.

— Ничего, я потушу, если что, — серьезно сказала Варенька.

Нет, пожалуй, я обойдусь без повторного купания, да и пожаров на сегодня достаточно.

Значит, тепло и ветер. Я вспомнила, как в груди жаром разгорелся гнев, как он словно протек с кровью в ладони. С руки в потолок сорвался поток горячего воздуха, разметав мои волосы.

— Стой! — воскликнула Марья Алексеевна.

Прежде, чем я сообразила, что это не мне, с потолка хлынула вода. Все, что я успела, — вскинуть руки над головой, и, кажется, этого хватило — комната наполнилась паром, куда там бане!

— Я не хотела… — пролепетала Варенька.

— По крайней мере, ничего не подожгли и не затопили, — хладнокровно произнесла генеральша, раскрывая дверь. Густые клубы пара хлынули на кухню.

— Сейчас поддувало в печи открою, пар в трубу выдует, — все так же спокойно сказала Марья Алексеевна. — А потом Глаша попробует еще раз, а ты, графинюшка, свою магию при себе придержишь. Хотя за расторопность — хвалю.

Вторая попытка оказалась удачнее, с третьей я поняла, как регулировать жар и скорость потока, так что оставалось только перебрать прядь за прядью, почти как дома. Надо бы попытаться сделать круглую щетку и…

И толку от нее не будет никакого, потому что ходить «простоволосой» в этом мире явно было неприлично.

— Смотри-ка, в самом деле получилось! — восхитилась Марья Алексеевна. — Воздухом, значит, а я-то пыталась ладонями, как утюгом, выгладить. Ну-ка, ну-ка…

Я рассмеялась: очень уж живописно стала выглядеть дородная генеральша, когда поток воздуха вздыбил ее волосы почти до самого потолка.

— Глашенька, ты просто чудесная умница! — Она пощупала прядь. — В самый раз под папильотки. Ну да как-нибудь потом: в доме, где траур, букли крутить не стоит.

Варенька обиженно надулась.

— Хорошо вам, с огнем. А с моей водой…

— Если ты можешь свечку зажечь, то и воздух нагреть, наверное, сможешь, — предположила я.

Она задумалась.

— Никогда не пробовала. Для этого слуги есть.

— Тогда можешь попробовать отделить лишнюю воду из волос. — Я поспешно добавила: — Только не всю сразу, а понемножечку, чтобы не вышло как у Марьи Алексеевны с ее давней попыткой.

Графиня медленно намотала прядь на палец. Волосы замерцали, словно покрывшись жемчужной дымкой, на пол упали капли.

— Получается! — восхитилась девушка. Потрясла полуразвившимся локоном. — И почти так же хорошо, как на папильотках! — Тут же ее лицо снова омрачилось: настроение у Вареньки, как и полагается подростку, менялось ежесекундно. — А маменьке не покажу. Додумалась меня в Большие Комары сослать — пусть и до этого сама додумывается!

— Не говори, — милостиво разрешила Марья Алексеевна. — Тем более что у матушки твоей камеристка настоящая искусница. — Она вколола последнюю шпильку в корону из косы вокруг головы, надела чепец. — Ну вот и славно управились. А теперь пора и поужинать, и чаю попить, как думаете?

— Хорошо бы, — вздохнула я. — Да вряд ли получится.

Мы вернулись на кухню, и я показала генеральше коробочку со странным чаем. Марья Алексеевна растерла его между пальцами.

— Копорка, — резюмировала она. — Такое только мужики пьют. Герасиму отдай, чтобы не пропадало, или вон сотскому.

Ох, еще ведь и его куда-то размещать, не гнать же человека в ночь, да еще и неизвестно, сколько до его деревни. И покормить… Забыв спросить, что такое копорка, я оставила Марью Алексеевну заваривать травяной чай и греть блины. Сама сложила в миску остатки гречневой каши, прихватила полотенце, чтобы сотский не обжегся посудой. Удобная все же штука — магия. Пусть настоящих чудес и не выходит, но возможность согреть еду просто в ладонях дорого стоит.

Мужик не стал ворчать, что второй раз подают одно и то же.

— Благодарствую, барышня, за доброту да заботу вашу. Не каждая мужика из своих рук станет кормить. А насчет ночлега не беспокойтесь: мне и на полу здесь в колидоре вполне удобно будет.

Что ж, если ничего не придумаю, придется так. Но для начала лучше бы с кем-то посоветоваться. И не с благородными. Я уже успела понять, что к «черни» все они относились как… пожалуй, как в нашем мире хорошие хозяева относятся к домашнему питомцу. Вроде и член семьи, и заботятся от души, но равным себе никогда не назовут.

Я думала, что Герасим будет жить в комнатушке вроде той, где я проснулась. Но в его распоряжении оказалось помещение раза в два больше. Впрочем, дело было не в особых привилегиях дворника, истопника, конюха и сторожа в одном лице. Судя по лавкам, тянувшимся вдоль стен, и нарам в два ряда посреди комнаты, когда-то оно предназначалось для куда большего количества людей. Выслушав меня, Герасим энергично хлопнул ладонью по лавке.

— С тобой? — уточнила я.

Дворник кивнул.

— А постельное белье?

На его лице отразилось изумление.

— Ну, подушка, одеяло, пододеяльник.

Он беззвучно рассмеялся. Свернулся на лавке, подложив под голову руку.

— Мягче всего — рука, как человек ни ляжет, а все руку под голову кладет, — вспомнила я слова из старой сказки.

Герасим кивнул. Вытащил из-под лавки сундук, достал оттуда лоскутное одеяло.

— И второе найдется?

Он снова кивнул.

— Хорошо, тогда скажу ему.

Дворник покачал головой, стукнул себя в грудь.

— Сам скажешь?

Что ж, одной заботой меньше. Да и сотский наверняка будет чувствовать себя спокойнее среди равных, а не с господами. Осталось устроить их, но об этом я подумаю после ужина.

— К слову, что такое копорка? — спросила я, когда мы расселись за столом.

— Копорский чай, — ответила Марья Алексеевна. — Для тех, кому настоящий хатайский чай не по карману, хоть какая-то замена. Но правду говорят — копорское крошево и кисло, и дешево.

— А из чего его делают?

— Из кипрея.

— Но чай из кипрея совсем не такой!

Кстати, если окажется, что и мне настоящий чай не по карману, можно будет в самом деле заготовить кипрей. Не так уж и сложно: отделить цветы от молодых побегов, зелень немного перетереть в ладонях, дать ферментироваться в прохладном месте, а потом измельчить и высушить. Да даже если и не экономить, такой чай сам по себе хорош — мягкий, слегка терпкий, но без горечи, с травянисто-медовым послевкусием. И давление не нагонит… Впрочем, об этом мне пока беспокоиться не стоит. В любом случае тот иван-чай, который знаю я, даже в сухом виде не походит на эту… копорку.

— Не знаю, другого я не видывала, — пожала плечами Марья Алексеевна. — Да и был бы он другим, как бы его шельмы-купцы за хатайский выдавали?

Я недоуменно посмотрела на нее, и генеральша добавила:

— Но об этом ты лучше графа спроси, это его епархия.

— В самом деле, мошенники часто выдают копорку или рогожку за настоящий чай. — сказал Стрельцов

— Рогожку? — переспросила я.

— По имени Рогожской слободы в Белокамне. Там источник этой дряни. Спитой чай собирают по всем городским трактирам, вываривают с железным купоросом для цвета, а потом сушат и продают под видом настоящего чая.

— Это же чернила, самые натуральные! — возмутилась я.

Сульфат железа плюс дубильные вещества — чернила и есть.

Стрельцов хмыкнул:

— Когда мошенников заботили те, кого они обманывают?

— А как делают копорку?

— Из старых, осенних побегов кипрея. Сушат, заваривают кипятком, перетирают с землей или торфом, чтобы прокрасилась…

Так вот почему эта гадость так пачкалась!

— Снова сушат, просеивают, чтобы убрать лишнюю землю, и вот, пожалуйста, копорка. Кто не слишком наглый, тот на восемь частей чая добавляет две — копорки или рогожки. Но то, что было в комоде вашей тетушки…

— Вы видели?

— Конечно, я же обыскал всю комнату. Словом, то, что лежало в комоде, делал какой-то совершенно бессовестный пройдоха — там хатайским чаем и не пахнет.

Нет уж, не буду я Герасиму эту гадость отдавать. В помойной яме ей самое место.

— И, если вы не против, давайте сегодня больше не будем о моей службе и мошенниках. — Стрельцов вежливо улыбнулся.

— Конечно.

Ужин неспешно потек дальше.

Варенька что-то щебетала об учителе танцев, Марья Алексеевна время от времени вставляла реплики, поддерживая беседу и давая возможность графине продолжать заливаться соловьем. Я не слушала, молча потягивала горячий травяной отвар с медом, наслаждаясь теплом, покоем и возможностью немного отдохнуть, прежде чем снова хвататься за дела: посуда сама собой не вымоется, да и о завтраке стоило подумать с вечера, чтобы не ждать его потом за обедом.

Исправник тоже молчал. Лицо его словно бы осунулось, вокруг глаз залегли усталые морщинки — похоже, не только мне этот день дался слишком тяжело. И все же его шейный платок оставался завязан безукоризненным узлом, мундир был по-прежнему застегнут на все пуговицы, а спина держалась идеально прямой, будто не в деревенском доме он сидел, а на посольском приеме, и, глядя на него, я невольно вспоминала старую шутку о дипломате, который не выпустит из глаза монокль, даже когда его исподтишка пнут под зад.

— Спасибо за ужин и за заботу, — сказал он, когда я поднялась из-за стола, давая пример остальным.

Прежде, чем я успела ответить, генеральша перехватила инициативу.

— Глаша, ты не против, если я и Кириллу, и нам, да и тебе постелю как полагается?

— Вы мне очень поможете, — призналась я.

— Вот и славно.

Гости удалились. Я сгребла со стола посуду в таз, сыпанула щелока и долила воды. Поставила в печь томиться пшенную кашу и молоко — оно явно не доживет до утра, а так будет отличное дополнение к пшенке. Насыпала горчичного порошка в таз с замоченным бельем — за ночь он сделает всю работу, утром останется только прополоскать. Вернулась к посуде. Как только Марья Алексеевна заплатит за шаль, непременно найму кого-нибудь в деревне: я и в своем-то мире не любила мыть посуду, а вот так, в тазике…

Скрипнувшая за спиной дверь отвлекла от размышлений. Я обернулась.

Стрельцов смотрел на меня так, будто я на его глазах только что замучила котенка.

— Не ожидал от вас, Глафира Андреевна, что вы станете развращать мою кузину.