Глава 20

Я думала, Прасковья давно ушла, сменившись, но она поджидала меня около черного крыльца.

— Тебя покормили? — спросила я, запоздало вспомнив, что не дала Герасиму инструкций на этот счет.

— Да, благодарствую. — Она поклонилась. — Барыня, дозвольте спросить.

— Говори.

— В доме-то у вас, я смотрю, господ много, а работников один дворник. Ежели вы не против, я бы дочку младшую прислала. За змейку в день.

— Еще я детей не эксплу… не нанимала! — возмутилась я.

— Да какой же она ребенок? Четырнадцать минуло. Как барышня, ваша гостья — старшенькие мои к этим годам давно в людях работали. Вы не думайте, барыня, Стешка не белоручка какая, сызмальства при доме и при скотине. И постирает вам, и дом вымоет, и сготовит, ежели прикажете. Правда, не по-господски, но она смекалистая, глядишь, и научится, если будет кому учить.

Я заколебалась. С одной стороны, женщина права: сейчас на одного с сошкой семеро с ложкой. Марья Алексеевна, конечно, не чуралась черной работы, однако ее чересчур много в таком запущенном доме. И все же подросток…

Открывшаяся дверь сбила меня с мысли. Прасковья поклонилась Марье Алексеевне.

— А где Варенька? — спросила генеральша. — Я ее хотела за письма усадить.

— Какие письма? — не поняла я.

Она всплеснула руками.

— Память у тебя девичья! Соседям, о смерти Граппы. Когда похороны, когда поминки.

Вот и еще одна забота. Конечно, Варенька вернется с пруда и, может быть, даже в охотку возьмется за письма, всё занятие. Но кто гарантирует, что не появится других дел? Стирка стоит с вечера, посуду я с утра тоже не помыла. Да взять хотя бы комнату управляющего: надо разобрать вещи после пожара, что цело — постирать и вычистить, бесповоротно испорченное — выбросить, оценить масштабы ремонта… Не исправника же пристраивать отдирать обгорелые доски и приколачивать свежие?

— Не думаю, что стоит оповещать соседей, учитывая все обстоятельства, — негромко сказал Стрельцов. — Слухи наверняка уже разошлись, однако гостей нет.

— Именно поэтому, — с нажимом произнесла генеральша, — и нужно оповестить. Причем хорошо бы, чтобы и сама Глаша написала, и мы с графиней руку приложили. Не будь Анастасия Павловна занята малышкой, я и ее бы попросила замолвить за Глашу словечко.

Стрельцов задумчиво покосился на замершую столбом Прасковью, будто прикидывая, о чем при ней можно говорить, а о чем не стоит.

— С вашего позволения, господа, — сказала я.

Пожалуй, мои дела нужно обсуждать без свидетелей. Если я правильно поняла намек исправника, как только вести о смерти тетки разлетелись по соседям, те должны были приехать ко мне с соболезнованиями, но не приехали. Что с этим делать — и нужно ли с этим что-то делать?

Наверное, нужно. Неприкасаемой вести дела труднее. А у меня и без того хватает проблем, незачем усугублять их.

Но сперва — отпустить крестьянку.

— Так что ты там говорила про дочку?

— Вы не беспокойтесь, барыня, моя Стеша честная. Нос совать, куда не просят, не станет и болтать не будет о том, что у вас в доме да как.

Как будто без нее болтать некому!

— Говоришь, другие в ее возрасте уже давно в людях работали? — переспросила я, все еще раздумывая.

— Да, годков с восьми. Я и Стешу хотела рядчику отдать, два года назад, да отказался, дескать, рябая, никто не возьмет.

— Что?

Надеюсь, я поняла неправильно.

— Девчонок-то в модные лавки пристраивают да в магазины. Там барыням надобно, чтобы приятно посмотреть было, чтобы уродство в глаза не лезло, — заторопилась Прасковья. — Рябых не надобно. А вам ведь, барыня, все равно, кто полы моет? Она и в платок замотаться может, чтобы взор ваш не оскорблять.

— Рядчики собирают детей из бедных семей и везут в столицу, — негромко пояснил Стрельцов. — Там всегда работники нужны. В лавках, на фабриках. С крестьян ничего не берут, берут с нанимателей по пять-десять отрубов. Конечно, всем хочется надеяться, что их ребенок будет пристроен как следует.

Он опять покосился на Прасковью, и я поняла, о чем он недоговаривает.

— Присылай свою дочку, — решилась я. — И, может, кто еще найдется из девушек. Работы много.

Прасковья, поклонившись, собралась уходить.

— Погоди, — окликнула ее Марья Алексеевна. — Ты сама откуда будешь, из Чернушек или Воробьева?

— Из Чернушек, барыня.

— Тогда заверни в Воробьево да пришли оттуда пяток парнишек пошустрее. На почтовую станцию с письмами сбегать да по соседским усадьбам.

Из складок платья генеральши появилась медная монетка, перекочевала в руку женщины.

— Как прикажете, барыня.

Я смотрела ей вслед и никак не могла прогнать из головы закрутившуюся там мысль.

— Всем хочется надеяться, что их ребенок будет пристроен как следует, — повторила я. — Но на самом деле все решает рядчик, верно?

— И наниматель, — кивнул Стрельцов.

— Оспины не мешают работать на фабрике. Получается, тот рядчик собирал девчонок… — Если я скажу «бордель», меня снова обвинят в развращенности?

— Не стоит об этом, — покачал головой исправник.

Марья Алексеевна вздохнула.

— Да чего уж там. Барышне, конечно, знать такие вещи незачем, да только сделанного назад не воротишь.

— Закон…

— Не смеши меня, граф. Воров каторга не останавливает, а распутников шесть дней исправительного дома остановят?

— В Больших Комарах ничего подобного нет, — твердо сказал Стрельцов.

Генеральша грустно покачала головой.

— В Больших Комарах нет, а может, просто тебе донести некому.

— Есть кому, — так же твердо сказал он. — И я сложа руки не сижу.

— Коли так, честь тебе и хвала. Однако в столице — есть, как бы государыня императрица наша Мария Васильевна ни стремилась искоренить непотребство. Да не только в столице. И ты, Глаша, все правильно поняла. Когда защитить некому, чего только не случается. Да что далеко ходить, на себя посмотри. — Она махнула рукой. — И выбрось это из головы!

— Что? — не поняла я.

— По твоему лицу вижу, хочешь всех сирых и убогих под крыло взять. Доброе сердце — это хорошо, да только в одной усадьбе всех бедных детишек со всего мира, и даже с нашего уезда, не пристроишь. Тут всем миром браться надо, а на деле десяток-другой дворян в уезде стараются своим подопечным жизнь облегчить, остальным господам хоть трава не расти.

— Но хоть что-то можно сделать! — возразила я.

— Коли надорвешься, ничего не сделаешь. Что работницу взяла — хорошо, и что других позвала — ладно, все самой спину не гнуть. Да только помни, что змейки в твоем кошеле не бесконечные.

Я кивнула. Осознавать это было горько — как в моем мире помнить, что я не могу забрать с улицы всех бездомных щенков.

— Да ты на себя посмотри, прежде чем о других думать, — вернула меня генеральша на грешную землю. — Граф прав: хоть кто-то уже должен был наведаться, даже письма не дождавшись. С соболезнованиями да со свежими сплетнями. Именно поэтому написать соседям нужно. Помнишь, что я про приличия говорила?

— Если я этого не сделаю, то подтвержу плохое мнение о себе, — согласилась я. — Но и бесполезной работой мне заниматься не хочется.

— Она не бесполезная. Ты покажешь, что, несмотря на все несчастья и прошлые ошибки, ведешь себя как полагается благородной девице твоего круга. Сделаешь все как положено — и те, кто колеблется, решат, что ты достойна уважения и поддержки.

— Я был не прав, Марья Алексеевна говорит верно, — сказал Стрельцов. — В вашем положении каждый доброжелатель на счету.

— Помяни мое слово, кто-то из этих соседей еще может встать между тобой и бедой, когда потребуется.

Я вспомнила милую княгиню Северскую и ее предложение помощи. На душе потеплело.

— Дай бог, чтобы это не понадобилось.

— Дай-то бог, — согласилась генеральша. — Однако на него надейся, да и сама не плошай. Что ж, если на стирку и посуду работница найдется, пойдем мы с тобой, Глаша, письма писать.

— Я собирался передать бумаги.

— Подождут бумаги. Оба прохиндея сбежали, так что обкрадывать Глашу пока некому. Похороны же ждать не будут. Так что давай, граф, садись с нами письма писать, раз кузина твоя нам ужин добывает.

Стрельцов фыркнул, видимо, не особо надеясь на добычливость кузины, однако спорить не стал.

Мы устроились в гостиной. Стрельцов, явно поднаторевший в эпистолах, начал бодро строчить. Я попыталась подглядеть в его листах, но то ли Глаша не умела читать вверх ногами, то ли я еще недостаточно освоилась с местной письменностью. Марья Алексеевна встала у меня за плечом.

— Пиши. ' Милостивая государыня! Горестно мне лишиться моей благодетельницы, двоюродной тетушки Агриппины Тимофеевны, но я лишилась ее. Я печалюсь, может, даже более чем должно, о такой потере. Она прожила близ восьмидесяти лет. Дух ее не был в упадке, и жизнь еще не стала ей в тягость, и я надеялась на долгие годы жизни ее. Однако господь рассудил иначе, и с Его попущения земной путь моей дорогой тетушки окончен для счастья в ином мире.

Отпевание состоится завтра, в два часа пополудни, в церкви деревни Воробьево. По завершении похорон покорнейше прошу почтить память усопшей присутствием на поминальной трапезе в Липках.

Я уверена, милостивая государыня, что и вы, как и я, будете тужить о потере Агриппины Тимофеевны.

Ваша преданная слуга Глафира Андреевна Верховская.

12 дня травня месяца года от сотворения мира 7318

Липки'.

Да уж, без подсказки я бы точно опозорилась.

Марья Алексеевна склонилась над столом, чиркнув пером, и положила передо мной бумажный лист со списком.

— Вот по нему и продолжай.

Я пробежала взглядом имена.

— Отдельные письма и мужу, и жене?

— Конечно. Некоторые супруги и видятся-то только в свете.

Пожалуй, не стану углубляться в столь высокие отношения. Тем более что мне в ближайшем будущем замужество точно не грозит.

Марья Алексеевна грузно опустилась на стул и тоже заскрипела пером по бумаге. В воцарившейся тишине топот копыт с улицы заставил меня вздрогнуть.

— Кого еще там несет? — пробурчала я.

— Кого бы ни принесло, а надо встречать, — заметила Марья Алексеевна.

Я поднялась из-за стола.

— Не спеши, не спеши. — Она ухватила меня за локоть. — У тебя-то ноги молодые, резвые, а я не угонюсь.

— Да я и не хочу вас гонять.

— Не узнаешь кого из соседей, хлопот не оберешься. Глядишь, и подскажу чего.

Я не стала спорить. Когда мы спустились, у парадного входа стояла коляска. Из нее выскочил — пожалуй, слишком шустро для своих средних лет — мужчина в синем мундире с красными обшлагами и воротником. Второй мужчина, лет тридцати, с красивым, но чересчур жестким, словно вырубленным из камня лицом, тоже спустился сам.

— Князь Северский, Виктор Александрович, — шепнула Марья Алексеевна.

— Муж Анастасии Павловны? — уточнила я.

— Он самый.

И председатель дворянского совета, если я правильно помню. Вчера мне довелось услышать слишком много нового, и в голове все перемешалось. Я украдкой вытерла вспотевшие ладони о юбку. Как бы не опозориться. Добавлю еще одно пятно на репутации — полбеды, но если какая-нибудь моя ошибка напомнит князю о том, что Глаша была признана недееспособной, то шиш мне, а не пасека. Хорошо, если в психушку не упекут, присматривать-то больше некому.

Третьим в коляске был Иван Михайлович, который со словами благодарности оперся на протянутую первым руку. А его-то что принесло — ведь вчера только предупреждал, что вернется не раньше чем через пару недель!

Марья Алексеевна пихнула меня в бок, я натянула на лицо улыбку и двинулась навстречу гостям.

Князь Северский, улыбнувшись, поклонился Марье Алексеевне.

— Рад видеть вас в добром здравии.

— И я рада, Виктор Александрович. — Она кивнула так, будто королева приветствовала подданного. — Супруга ваша давеча навещала нас. Жаль, что сегодня она не смогла приехать.

При упоминании жены лицо князя на миг смягчилось. Он повернулся ко мне, опять поклонился.

— Глафира Андреевна, позвольте выразить вам соболезнования по поводу кончины вашей тетушки.

— Благодарю вас, ваше сиятельство. — Я присела, позволив телу поступать, как оно сочтет нужным. — Ваш визит — большая честь.

— Светлость, — едва слышно шепнула Марья Алексеевна. — Князь — светлейший.

Я смутилась, но Северский улыбнулся, будто не заметив мою оплошность.

Доктор тоже поклонился сперва генеральше, потом мне.

— Рад видеть прекрасных дам в добром здравии.

— Вашими заботами, Иван Михайлович.

Я снова изобразила реверанс. Глянула на мужчину в форме, но тот топтался у повозки, не торопясь подходить. Похоже, он не одного статуса с этими двумя. В голове само собой начало выстраиваться нечто вроде иерархии. Самый знатный сейчас, получается, князь, потом граф Стрельцов с кузиной. Дальше мы с Марьей Алексеевной, но она, будучи равной мне по титулу, старше годами, а значит, тоже выше на воображаемой лестнице. Как и Иван Михайлович. А тот, что мнется у коляски, выходит, вовсе не дворянин.

— Я сегодня решил послужить курьером, — снова улыбнулся князь. — Привез вещи Кирилла Аркадьевича и его очаровательной кузины. А заодно Гришина, пристава.

Он указал на мужчину в форме. Тот поклонился. Я ответила коротким кивком.

— Кирилл Аркадьевич упоминал о вас.

— Благодарствую, ваше благородие.

Я не слишком поняла, за что меня благодарят, потому что князь продолжил говорить:

— Гришин проезжал мимо нашей усадьбы, и я подумал, что можно задержать его ненадолго, чтобы вам не принимать гостей весь день. И, раз уж я все равно выехал из дома, заехал и за доктором: его мнение нам понадобится.

Зачем это князю вдруг понадобилось мнение доктора? Ладно, не на пороге же об этом разговаривать.

— Пойдемте в дом, господа, — запоздало спохватилась я.

Марья Алексеевна легонько толкнула меня локтем в бок. Сообразив, я обратилась к Гришину.

— Ступайте на задний двор. Найдите там Герасима, дворника, он немой, но все понимает. Скажите, что я велела расположить вас и накормить с дороги.

Где расположить, я пока сама не знала. В людской, как сотского? Или приставу нужна будет отдельная комната как лицу официальному? Наверное, придется положиться на сообразительность дворника. Или потом потихоньку спросить у Стрельцова, как обращаться с его подчиненным.

— И передайте, чтобы он забрал вещи господ из коляски, — закончила я.

— Как прикажете, ваше благородие, — отчеканил пристав.

Мы зашли в дом. Светлая ступенька выделялась на фоне остальных. Князь задержал на ней взгляд.

— Вы изменились, Глафира Андреевна. Очень рад этому. Последняя наша встреча оставила тягостное впечатление.

— Пришлось измениться. Теперь я сама за себя, и не на кого переложить повседневные заботы, чтобы утопать в скорби.

Северский продолжал внимательно на меня смотреть, и я добавила:

— Как ни грустно это признавать, понадобилось еще одно сильное потрясение, чтобы отвлечь меня от тоски. Смерть тетушки заставила меня на многое посмотреть по-другому.

Правду говоря, не тетушки, а моя собственная, но князю об этом знать совершенно незачем. Да и остальным тоже.

— Жаль, что вам довелось увидеть то зрелище, — вставил Иван Михайлович.

— Я не жалею. — Я поежилась: вчерашняя картина против воли встала перед глазами.

Вчера у меня хватало и других потрясений, чтобы не думать о ней, сегодня воспоминание вызвало дрожь, хотя, казалось бы, пора успокоиться и забыть.

— Это было ужасно, но я поняла, сколь скоротечна жизнь. Пока я отворачивалась от всего мира, горюя по умершим и обвиняя себя в их смерти, рядом со мной был живой человек, которому, наверное, тоже нужны были мое тепло и забота.

Не думаю, что они сильно изменили бы Агриппину, зрелый человек со сложившимся характером — не приблудный пес. И вряд ли у Глаши были силы хоть на что-то, только кое-как тянуть опостылевшую лямку жизни. Однако мне нужно было объяснить перемены, и это объяснение было самым подходящим.

— Но я смогла осознать это, только потеряв ее. Сейчас я продолжаю скорбеть о моих почивших родственниках, но намерена помнить и о живых, что рядом со мной, пусть они не моя родня по крови. Марья Алексеевна — моя спасительница.

— Пустое, Глаша, — отмахнулась она. — Я ничего особенного не сделала.

— Позвольте мне самой об этом судить. Исправник тоже очень мне помог, а Варенька просто очаровательна. К слову, ваша светлость, передайте и вашей прелестной супруге мою благодарность. Она очень поддержала меня вчера.

— Непременно, — кивнул князь.

Когда мы вошли в гостиную, Стрельцов поднялся, раскланиваясь с остальными. Марья Алексеевна жестом вдовствующей королевы велела всем рассаживаться.

— Я сейчас принесу чай, — сказала она.

Я подскочила, осознав, что, пока она ходит за чаем, мне придется самой поддерживать разговор, развлекая всю эту толпу.

— Ничего, ничего, в моем возрасте полезно двигаться.

Я не сдержала улыбку, вспомнив, как она же буквально три минуты назад жаловалась на то, что слишком стара, чтобы за мной поспевать.

— А где Варвара Николаевна? — поинтересовался доктор.

Я поймала предостерегающий взгляд Стрельцова.

— Она гуляет. Варваре Николаевне очень понравился парк, и она с радостью выполняет ваши указания о том, чтобы больше двигаться.

— Вот уж не думал, что найду в ней такую благодарную пациентку.

— И совершенно зря. Она очень быстро освоилась с костылями и ни минуты не сидит на одном месте.

— Похоже, воздух Липок стал благотворно влиять на барышень. — Князь снова улыбнулся, но глаза его оставались серьезными.

Я развела руками, не зная, что ответить. Впрочем, Северский и не ждал ответа.

— Кирилл Аркадьевич, как продвигается ваше расследование?

— У меня есть несколько версий, но пока я не остановился ни на одной.

— В какой-то из этих версий фигурирует Глафира Андреевна?

Исправник с улыбкой покачал головой.

— При всем уважении, ваша светлость, свои измышления я придержу до тех пор, пока не придет пора арестовывать предполагаемого убийцу.

Северский потер лоб.

— Пожалуй, вы правы. В любом случае установление виновного и суд — дело небыстрое, а решать нужно сейчас. Глафира Андреевна, заключение о вашей неспособности отвечать за собственные поступки было сделано официально. Если следовать ему, после гибели вашей тетушки вам следовало назначить опекуна еще вчера. Поэтому я и попросил Ивана Михайловича приехать. Необходимо знать, нужен ли вам опекун или вы вполне в состоянии распоряжаться своей жизнью и своим имуществом.