Глава 21

Я похолодела.

— Прямо сейчас?

— К чему тянуть? — вопросом на вопрос ответил князь. — Разве вам самой не хочется стать полноправной хозяйкой своих земель, а заодно убедить всех сомневающихся в вашем здравом уме?

— Глафира Андреевна, вам нехорошо? Вы так побледнели! — вмешался Стрельцов.

Я пролепетала:

— Нет, все в порядке. Просто не ожидала…

— Если вы опасаетесь… злоупотреблений со стороны доктора, я побуду свидетелем как председатель дворянского собрания, а вторым свидетелем мы попросим быть Кирилла Аркадьевича как представителя власти. Надеюсь, вы успели убедиться в его честности.

— Да, — через силу улыбнулась я.

Что же мне делать? Соглашаться нельзя, но и отказываться тоже. Мне совершенно не нужны никакие опекуны!

— Я пообщался с Глафирой Андреевной около суток, и мне она кажется весьма здравомыслящей барышней, — сказал исправник. — Когда я допрашивал ее по поводу убийства, Глафира Андреевна вела себя сдержанно и хладнокровно, как и подобает даме нашего круга. Однако за вчерашний день на нее свалилось достаточно испытаний, и стоит ли добавлять еще одно?

— По какому это поводу вы Глаше кости перемываете? — донеслось от лестницы. Марья Алексеевна вошла в гостиную с подносом и начала расставлять на столе чайные приборы.

— Обсуждаем, как вернуть Глафире Андреевне дееспособность, — ответил Иван Михайлович. — Необходимо обследование.

Генеральша вскинула брови.

— А чего тут обсуждать? Ты, доктор, с Глашей вчера полдня беседовал, прекрасно видишь, что она в своем уме. Я могу сказать, что она рассуждает куда более здраво, чем иная замужняя дама, вроде Ольги Николаевны.

Показалось мне или при этом имени по лицу исправника пробежала тень?

— Да вон и граф подтвердит. И ты, князь, вполне с Глашей побеседовать можешь. Какие еще обследования?

Князь покачал головой.

— Опекунство госпоже Верховской назначали на дворянском совете по результатам обследования врача. Положим, мы оставим все как есть, Глафира Андреевна начнет вести дела, а потом найдется какой-нибудь желающий оспорить сделки и вытащит на свет божий то письменное заключение и протокол заседания совета. Или еще хуже — несколько лет все будет тихо и спокойно. А потом после меня председателем дворянского совета…

— Да неужели ты собираешься нас бросить, князь? — перебила его Марья Алексеевна.

— Человек предполагает, а господь располагает, — пожал плечами Северский. — Я не переизберусь, и мое место займет кто-нибудь, затаивший недоброе против Глафиры Андреевны. Вспомнит о том, что формально она не имеет права вести дела, и аннулирует все, что она успела сделать за три года.

— А таких много? — полюбопытствовала я. — В смысле, затаивших недоброе?

— Не знаю, однако история ваша в свое время наделала немало шума, как вы понимаете. Некоторым людям необходимо кого-нибудь ненавидеть, и неважно за что.

— И девица с подмоченной репутацией — самый подходящий объект, — мрачно заключила я.

— Я бы все же советовал вам не отказываться от официального заключения, сделанного при свидетелях. Если вам неловко оставаться наедине с тремя мужчинами, давайте пригласим в свидетельницы и Марью Алексеевну. Все соседи ее очень уважают.

— Да я и сама Глашу одну с вами не брошу! — возмутилась генеральша.

— Давайте вообще весь уезд соберем, чтобы ни у кого точно сомнений не осталось, — не удержалась я. Опомнилась. — Простите.

Залпом, будто водку, замахнула кружку чая, закашлялась, обжегшись.

— Не волнуйтесь так, Глафира Андреевна, — мягко сказал Иван Михайлович. — Все это чистая формальность, никто из присутствующих здесь не сомневается в здравости вашего рассудка.

Ничего, сейчас зададут пару вопросов и засомневаются! Я нервно кивнула.

— Как вы себя чувствуете, Глафира Андреевна? — спросил доктор.

— Замечательно, — проворчала я. — Если не считать обожженного языка и бессонной ночи.

— У вас бессонница?

— Я сплю как младенец. Когда некоторые темные личности не пытаются влезть в мой дом, швыряясь нашатырем и огненными шарами.

Доктор и князь встревоженно переглянулись. До меня только сейчас дошло, что собеседование уже началось и такое заявление в самом деле выглядит… странно.

— Ночью в дом действительно пытался проникнуть неизвестный, — вмешался Стрельцов. — Я ранил его, но, к сожалению, разбойник сбежал.

Он в двух словах рассказал, что случилось ночью. Иван Михайлович нахмурился.

— Как врач я обязан проявлять осмотрительность в отношении моих пациентов. Но как житель уезда должен всячески поддерживать закон. Я сообщу вам, если ко мне обратится некто с пулевым ранением, полученным в сроки, позволяющие соотнести эту рану с вашим ночным происшествием.

— Благодарю вас, — кивнул Стрельцов.

— А я предупрежу супругу. Порой она жалостлива не в меру, — сказал князь. — Но вернемся к нашему делу.

— Да, конечно, — Доктор снова обратился ко мне. — Вы знаете, какое сегодня число?

— Двенадцатое травня семь тысяч триста восемнадцатого года от сотворения мира, — оттарабанила я. Зря, что ли, только что написала такую кучу писем?

— Какое время года?

— Весна.

— Кто сейчас на троне?

Что-то такое я недавно слышала. Совсем недавно. Мы стояли во дворе и говорили о борделях…

— Императрица Мария Васильевна, — вспомнила я.

— Государыня императрица Мария Васильевна, — поправил меня князь.

— Да, спасибо.

Интересно, сильно ли эта неточность ухудшила мое положение?

— Понимаете ли вы, зачем необходимо это собеседование? — продолжал Иван Михайлович.

— После гибели моей семьи я перенесла нервную горячку, и доктор решил, что я не отдаю отчета в своих действиях. Возможно, так оно и было, возможно, нет, сейчас мне трудно судить. Вы, Иван Михайлович, как врач, князь Виктор Александрович Северский как председатель дворянского совета и граф Кирилл Аркадьевич Стрельцов как представитель власти… А также Марья Алексеевна Пронская, урожденная Раздорская, дама почтенная и уважаемая среди уездных дворян, хотите убедиться, что я могу отвечать за свои поступки и управлять имуществом.

— А каково ваше имущество?

Я мысленно выругалась.

— Это не самый простой вопрос, господа, — медленно произнесла я. — Признаюсь, до сей поры я не слишком интересовалась делами имения, да и тетушка не торопилась посвящать меня в них. К тому же я подозреваю, что приказчик и экономка обворовывали ее, не просто же так они сбежали, едва господин исправник проявил к ним интерес.

— Кажется, я многое пропустил, уехав вчера, — сказал Иван Михайлович.

Марья Алексеевна всплеснула руками.

— Ох, тут такие страсти творились! Поганец Савелий пожар устроил!

В отличие от сухого изложения фактов Стрельцовым ее рассказ был не слишком связным, зато полным эмоций.

— Пожалуй, я начинаю понимать, почему вам так не хотелось проходить освидетельствование сегодня, — задумчиво произнес Северский. — После такого дня я сам не был бы уверен в собственном рассудке. А вы отлично держитесь.

— Благодарю вас, — кивнула я. — Словом, если вернуться к состоянию моих дел, то пока я не могу ответить, сколько у меня десятин и деревень. И назвать точную сумму годового дохода.

— Это не все заседающие в дворянском совете могут, — усмехнулся князь.

— Как и долгов. Тетушка говорила, будто они остались от родителей, но… — Я развела руками. — Кирилл Аркадьевич собрал все хозяйственные записи для изучения, надеюсь, после того как я их получу и разберу, я смогу исчерпывающе ответить на ваш вопрос.

— Тетушка? — переспросил доктор.

— Вообще-то Агриппина Тихоновна была моей двоюродной бабушкой, но она просила называть себя тетушкой.

— Что с ней сталось?

— Вчера утром я обнаружила ее мертвой. Во лбу торчал топор. Я не врач и не возьмусь судить, погибла ли она от этого удара топором или некто попытался замаскировать другую причину смерти. Насколько я помню, вы, Иван Михайлович, сделали вывод, будто это было убийство. Кирилл Аркадьевич Стрельцов, уездный исправник, — я кивнула в его сторону, — сейчас ведет расследование, чтобы найти убийцу.

— Вы считаете, что справитесь с хозяйством сами?

— Еще один сложный вопрос. — Я покачала головой. — Пожалуй, честность в этом случае будет лучше, чем ложь в надежде произвести впечатление. Не уверена. Как я уже сказала, мне неизвестно полное состояние дел в имении, а не зная этого, как я могу что-то утверждать? За парком есть пасека — я убеждена, что смогу ее восстановить и получить доход достаточный, чтобы прокормить себя. Пока это все, что я смогу сказать точно.

— Вы знаете, как обращаться с пчелами?

— Да. — Я решила не уточнять, откуда у меня эти знания. Чтобы сменить тему, добавила: — Если вернуться к моим финансовым делам… Первый мед, если все пойдет хорошо, я смогу получить через два–два с половиной месяца. До этого тоже нужно будет как-то себя обеспечивать, но, к счастью, мне предложили продать одну ценную вещь.

— Какую? — полюбопытствовал доктор.

— Я выпросила у Глаши эту прелесть. — Марья Алексеевна развернула полы шали. — Чудная, правда? Я обещала шестьсот отрубов.

— Позвольте… — Князь взял в руки край шали, покрутил его, пощупал. — Да, это честная цена, учитывая, что шаль не новая и что шали из Мерлинского имения сбили цены на шали из Агры.

— Благодарю вас, ваша светлость. И вас, Марья Алексеевна.

— Не стоит, милая. Я влюбилась в эту вещицу.

— И она изумительно вам идет, — улыбнулся князь.

— Подлецу все к лицу, — хихикнула генеральша. — На шестьсот отрубов Глаша сможет безбедно прожить год, не то что месяц. Точнее, смогла бы, если бы дом не был в таком состоянии и если бы не долги, масштаб которых неизвестен.

— Вы собираетесь нанять управляющего? — снова повернулся ко мне доктор.

— Я думаю об этом.

— На что вы будете обращать внимание?

— Учитывая печальный опыт Савелия, прежде всего — честность, —начала вслух размышлять я. — Так что я изучу его рекомендации. Хотя у Савелия они тоже наверняка были отличными. Значит, придется требовать, чтобы управляющий вел письменный учет, и досконально все проверять. Второе — знания. Надо, чтобы он разбирался в земледелии, и не просто разбирался, но и не ленился постоянно учиться. При этом чтобы он мог объяснить мне ясно и просто все, что я захочу узнать. Обычно за мудрствованиями прячется тот, кто либо сам плохо понимает, либо сознательно запутывает. Хороший специалист способен понятно рассказать даже ребенку. Или барышне, как в моем случае. Разумеется, чтобы он умел вести счета. И умел общаться с работниками. Не притесняя их, но и не попустительствуя. — Я пожала плечами. — Не уверена, что такой самородок существует в природе и просит за свою работу не целое состояние.

— Мой управляющий таков, как и его отец, и управляющий княгини, — обнадежил меня князь. — Правда, им хорошо платят.

— То, что они существуют, — уже замечательно. Попытаюсь найти кого-то похожего и подумаю, чем я готова поступиться, если идеал окажется мне не по средствам. Впрочем, как я уже говорила, сперва мне нужно выяснить, сколько денег вообще в моем распоряжении. Возможно, максимум моих возможностей — одна уборщица, она же кухарка, и дворник, как было при тетушке.

— Что вы будете делать в таком случае? — спросил Северский.

— Проанализирую основные статьи расходов. Подумаю, какие из них можно сократить. Заколочу большую часть дома, оставив только то, с чем смогу справиться сама. Попытаюсь продать еще одну подобную шаль. Еще попробую сдать свои земли в аренду, если у меня остались свободные после посевной. Сейчас, конечно, уже поздно, зерновые уже высеяли. — Я задумалась, пытаясь припомнить, когда и что садят. — Но, возможно, кому-то не хватит своих земель под лен и гречиху. Еще где-то нужно пасти скот — заодно он удобрит мои будущие поля.

Марья Алексеевна смотрела на меня так, будто я была ее любимой ученицей, с блеском сдавшей экзамен.

— Пожалуй, у меня больше нет вопросов, — сказал Иван Михайлович. — Думаю, все присутствующие сами убедились, что девица Глафира Андреевна Верховская не нуждается в опекуне. Возможно, у моего коллеги были причины объявить ее недееспособной, но сейчас я совершенно их не вижу.

Я медленно выдохнула: оказывается, все это время я дышала не в полную силу.

— Благодарю вас, господа.

— А я и не сомневалась! — воскликнула Марья Алексеевна.

Поставила перед доктором чернильницу — так резко, что я испугалась, как бы всех не забрызгало чернилами, но обошлось.

— Пиши, доктор, бумагу, чтобы на дворянском совете ни один рот не открылся!

Иван Михайлович взялся за перо. Стрельцов, извинившись, отправился встречать своего пристава. Марья Алексеевна поправила шаль, глянула в окно.

— Наконец-то солнце. Дожди в этом году так зарядили, что я уж думала, до самой осени не остановятся.

— Да, дороги никуда не годятся, — согласился Северский. — Но я все же не теряю надежду завести в уезде шоссе.

— Когда рак на горе свистнет, князь. Вспомни, как о прошлом годе дворянский совет проголосовал?

— С перевесом всего в пять голосов против. Один из которых наверняка принадлежал покойной Агриппине Тимофеевне. Возможно, Глафира Андреевна, заняв место в дворянском совете, по-другому будет смотреть на мою идею.

Дворянский совет? Час от часу не легче! Князь заметил мое замешательство.

— Похоже, вы не думали об этом, но теперь, когда вы вернули себе все права, вам как крупной землевладелице придется участвовать в заседаниях дворянского совета.

— Думаю, Глаше лучше назначить представителя, хотя бы в первый раз. Ей и без того слишком о многом нужно будет заботиться.

— Разумеется. Однако давать указания представителю придется ей.

— Князь, ты на своем шоссе помешался. Из Ильина-Града до Белокамня дорога такая, что, того и гляди, лошадь вместе с каретой в какой-нибудь луже потопнет, а ты в Комаринском уезде собрался шоссе строить.

— А вы что думаете, Глафира Андреевна?

— Шоссе? — переспросила я, лихорадочно соображая, не упустила ли я что-то в этом мире. До сих пор мне казалось, что до современной цивилизации здесь очень и очень далеко, даже магия мало что меняла. И шоссе?

— Да, на манер данелагских. Хорошо уплотненная земля, толстый слой крупного щебня, песок, еще один слой щебня поменьше и снова песок, и все хорошо утаптывается.

— Звучит интересно, но, наверное, это недешево?

— В прошлом году я представлял смету на дворянский совет. Если бы хотя бы все члены совета, не говоря об остальных дворянах уезда, поучаствовали в финансировании, это было бы подъемно.

— Если бы половину не разворовали, — вставила Марья Алексеевна.

— И все равно новая дорога вышла бы дешевле, чем регулярный убыток торговле, — не сдавался князь. — Медведев вон вторую неделю торчит в Больших Комарах, потому что груженый обоз, пока дороги не просохнут, не проедет, и мага у него нет, чтобы дорогу укрепить, если понадобится. Сколько наших соседей уже своих овец обстригли? Сколько шерсти по такой погоде сопреет и заплесневеет? Медведев купец хоть и честный, но себе в убыток торговать не станет. Вот и потери. А помните, как в позапрошлом году Ключевский повез в город редкие саженцы из своей оранжереи, а колесо в яме отвалилось, половина поломались? Опять потери.

— Может, ты и прав, князь. Да только к дорогам нашим мы привыкли, и с потерями этими раз на раз не выходит. Зато на новую дорогу денежки выкладывать придется сразу. — Она вздохнула. — А хорошо было бы в любое время года, как зимой, с ветерком прокатиться!

Князь с усмешкой кивнул.

— В том и беда. Прокатиться хорошо бы, да еще лучше, чтобы дорога сама отстроилась.

— А этот Медведев, которого вы упоминали, — осторожно поинтересовалась я. — Он только шерсть скупает?

Князь охотно пояснил:

— По весне — шерсть, прошлогодние варенья и моченья, если у кого излишек. Продает инструменты и семена тем, кто о них почему-то вовремя не позаботился.

Так, похоже, мне нужен этот Медведев.

— Потом все лето и осень приезжает за всем, что в саду и огороде растет, — вставила Марья Алексеевна. — В Больших Комарах, конечно, можно и получше продать, зато ни ехать никуда не надо, ни за место на рынке платить.

— Удобно, — согласилась я.

— А зимой он мороженую рыбу возит из Белой Гавани. Так и живет.

— Если он к кому-нибудь из вас заедет, сделайте одолжение, пусть пришлет ко мне помощника или сам заглянет, — сказала я. — Возможно, к тому времени и у меня найдется что ему продать.

— Передам своему управляющему, — кивнул Северский. — И жене передам.

— Спасибо. — Раз уж выдалась возможность, нужно разузнать поподробнее. — Этот Медведев — единственный купец в уезде?

Марья Алексеевна рассмеялась.

— Нет, конечно. Но у них у каждого свое дело. Торопов скупает зерно, гречиху да льняную тресту. 1 Ситчиков, как фамилия его велит, — холстины. Это выгодней, чем Торопову тресту сбывать, если есть кому прясть да ткать. Да и зерно, признаться, лучше Рогожину продавать, только не как есть, а солод, ржаной да пшеничный. Сальников, как ему фамилия велит, скот скупает и гонит в город на рынки. Ему же охотники шкуры продают. Бывает, Кошкин проезжает, Захар Харитонович.

— Захар Харитонович? — подпрыгнула я.

Марья Алексеевна поняла меня по-своему.

— Да, человека в его летах уже неудобно только по фамилии называть. Да и товар у него уважаемый: чай, кофий да сахар. Только он на мелочи размениваться не будет: если чай покупать, то сразу цыбик 2 , если кофий, то мешком, сахар не меньше пары голов разом. Зато в долг продает, да и просто так у него занять всегда можно.

— Глафира Андреевна, вам опять нехорошо? — встревожился князь. — Вы побледнели.

— Все хорошо, — через силу улыбнулась я. — Голова закружилась, переволновалась, должно быть.

Доктор оторвался от бумаг, схватил меня за запястье, щупая пульс.

— Действительно, Глафира Андреевна только вчера пережила сильнейшее потрясение, поэтому даже небольшое волнение может проявиться куда ярче обычного.

— Все хорошо, — повторила я. — Эта мелочь не стоит вашего беспокойства. Давайте вернемся к делам: кому я смогла бы продавать мед?