Глава 26

Лес отступает за спиной, как отступает вода после волны, оставляя мокрые, цепкие воспоминания на подоле платья и в голове. Выхожу на поле, и первый луч полуденного солнца бьёт прямо в лицо, слепя после полумрака чащи. Воздух здесь уже другой — теплее, проще. Не пахнет тайной, а пахнет травой и прогретой землёй.

Я иду к дому, к белым стенам, которые отсюда кажутся маяком, и мысли мои тяжёлые, запутанные клубком из слов Леонида. «Дух места». «Проводники». «Сердце». Это слишком много. Слишком огромно.

И тут я вижу его.

У моего крыльца, возле приготовленных ещё вчера бадьи и кистей, мечется фигура. Авель. Он не сидит, не ждёт. Он ходит взад-вперёд быстрыми, нервными шагами, то и дело останавливаясь и вглядываясь в лесную опушку, откуда я только что вышла. Его лицо, даже с этого расстояния, кажется бледным, напряжённым.

Он меня ещё не видит, повернувшись спиной. И в этот миг из-за угла дома появляется Страж. Он не рычит, не принимает угрожающую позу. Он просто встаёт между Авелем и дверью в дом, массивный и непроницаемый, как часть самой стены. Авель замирает, разводит руки в беспомощном жесте.

— Да я же не в дом, я её ищу! — доносится до меня его голос, сдавленный от волнения. — Куда она ушла-то? В лес? Одна?

Страж молча кладёт тяжёлую голову на лапы, но не уходит с пути. Его поза ясна: Жди. Хозяйка вернётся. Не лезь.

Сердце у меня ёкает. Я ускоряю шаг.

— Авель!

Он резко оборачивается. Его лицо меняется мгновенно: тревога сменяется таким ярким, таким безудержным облегчением, что у меня перехватывает дыхание. Он делает несколько стремительных шагов навстречу, почти бежит.

— Фаина! Боже милостивый, ты где была⁈ — Он останавливается в двух шагах, будто спохватившись, но его глаза выдают всё. Они бегают по мне, проверяя целы ли руки-ноги, нет ли крови, не бледна ли я. — Я с утра, думал, рано ещё, ты спишь. Потом пришёл — тишина. Двери открыты, а тебя нет. Твоё… чудовище тут стоит, не пускает, смотрит своими огромными глазами… Я уже думал, в лес пошла за ягодами, кореньями, споткнулась, упала, поранилась… Или… — он запинается, не решаясь высказать худшие опасения вслух.

Его речь сбивчивая, быстрая, полная искреннего, неподдельного страха за меня. За меня. Такого со мной никогда не было. Люций бы не заметил моё отсутствие и через три дня, для него было главным, чтобы был комфорт в доме, а я… я была неважна. А этот человек, просто сосед… он извёлся за несколько часов.

Я стою, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Смущение смешивается с чем-то тёплым и сладким, что разливается по груди, оттесняя на время ледяные слова Леонида.

— Я… я в порядке, Авель, — говорю я, и голос звучит тише, чем хотелось бы. — Прости, что заставила волноваться. Я ходила… к Леониду. Травнику.

Авель замирает. Его беспокойство сменяется изумлением, а потом новой тревогой, уже иного рода.

— К Леониду? Один на один? Фаина, да он же… — он ищет слова, понижает голос, хотя вокруг кроме нас и дракона ни души. — Он не совсем… от мира сего. Говорят, с лесом разговаривает. Местные его побаиваются. Зачем тебе?

Как ему объяснить? Про Договор, про духов, про долг, который я даже не выбирала? Я не могу. Не сейчас.

— У меня… вопросы были, — уклончиво говорю я, снимая сумку с плеча. — О растениях. О земле здесь. Он… много знает.

Авель смотрит на меня долгим, пристальным взглядом. Он видит, что я не договариваю. Но он не давит. Он вздыхает, проводя рукой по волосам, и это движение выдаёт, как сильно он нервничал.

— Ну ладно. Главное — цела. А то я тут уже мысленно набрал отряд из односельчан, чтобы идти тебя искать. — Он пытается улыбнуться, но улыбка получается кривой, уставшей. — Больше не ходи одна, ладно? Хочешь к старику — скажи. Я хоть до опушки провожу. Или… — он кивает в сторону Стража, который, увидев, что я в безопасности, с достоинством удалился в тень, — этого отпускай впереди себя. Пусть ветки раздвигает.

Его забота, такая простая и непосредственная, обезоруживает. Мне хочется рассмеяться, крепко обнять и заплакать одновременно. От того, что кто-то волнуется. От того, что этот «кто-то» — он.

— Спасибо, — говорю я искренне, глядя Авелю в глаза. — Я больше не буду. По крайней мере, не предупредив. Честное слово.

Он кивает, и наконец его лицо полностью расслабляется. Он отходит к бадье, снова становится тем самым деловым, надёжным Авелем.

— Ладно. Раз ты жива-здорова и даже как будто в порядке… Может, тогда доделаем, на что вчера руки не дошли? Северную стену белить будем? Пока солнце не ушло совсем.

Я смотрю на побелённый южный и восточный фасады. На дом, который теперь кажется не просто убежищем, а крепостью, за которую я в ответе. Крепостью, которую нужно достроить.

— Да, — говорю я твёрдо, отряхивая с платья прилипшие хвоинки. — Будем. Только дай мне воды попить и… переодеться.

Я забегаю в дом. Страж лежит на кухне, притворяясь спящим, но я вижу, как приоткрывается один фиолетовый глаз.

— Спасибо и тебе, — шепчу я, проводя рукой по его тёплому загривку. — Что не пустил его внутрь. Что ждал.

Он издаёт тихое, одобрительное урчание.

Я быстро переодеваюсь в старую рабочую одежду, пью воду прямо из ковша. Выхожу обратно. Авель уже разболтал известь, кисть в его руке выглядит как продолжение тела.

— Так, — говорит он, окидывая меня проверяющим взглядом. — Ты точно в порядке? Голова не кружится?

— Совершенно, — улыбаюсь я, беру свою кисть. — Давай работать. Мне… нужно отвлечься.

Он понимающе кивает, и мы снова встаём у стены. Движения кисти, шлёпанье белой массы по штукатурке, запах извести — всё это возвращает меня в простой, понятный мир. Мир, где есть дом, который нужно побелить, сосед, который волнуется, и дракон, который охраняет покой.

Я крашу стену и чувствую, как тяжёлые мысли понемногу отступают, уступая место тёплому, ясному чувству. Здесь, на своей земле, с кистью в руке, под присмотром друга, который боялся за меня, — я в безопасности. И ради этой безопасности, ради этого простого, хорошего чувства, я смогу разобраться и с духами леса, и с древними Договорами. Смогу найти это Сердце.

Я бросаю взгляд на Авеля, который усердно выводит ровную белую полосу под самой крышей. Он не знает, какие тени висят над нашим покоем. Но он здесь. И этого, кажется, уже достаточно, чтобы укрепить любую, самую шаткую грань.