Глава 27

Работа кипит, и я сознательно тону в её простом, понятном ритме. Шлёпать кистью, видеть, как серый, потрескавшийся камень исчезает под ровной молочной белизной. Каждый мазок — это затирание не только трещин в стене, но и тревожных заноз в памяти. Лес, слова Леонида, «Они», «Сердце» — всё это отступает перед необходимостью просто хорошо сделать своё дело.

Но уголком сознания я всё время помню о человеке рядом. О том, как он метался у крыльца. Как его голос, всегда такой ровный и уверенный, сорвался на высокую, испуганную ноту. Никогда — слышишь, никогда — моё отсутствие не вызывало в ком-то такой чистой, нерасчётливой паники. Это знание греет меня странным, непривычным теплом. И рождает желание. Не просто отблагодарить. Отплатить той же монетой — кусочком простого, человеческого тепла.

К полудню северная стена побелена. Мы отходим, чтобы оценить работу. Дом с трёх сторон теперь сияет, как призрачный корабль в море зелени.

— На сегодня, пожалуй, будет достаточно, — Авель оттирает засохший налёт с большого пальца. — Руки отвалятся, если ещё и западную сегодня браться штукатурить. Да и солнце уже не то.

Он прав. Мы оба покрыты белыми брызгами, устали так, что кости ноют. Но это приятная усталость.

— Авель, — начинаю я, и почему-то мне нужно сделать над собой усилие, чтобы встретиться с ним взглядом. — Останься на ужин. Пожалуйста. Я приготовлю. Не как плату за работу, просто… чтобы день закончился по-хорошему. В компании.

Он смотрит на меня, и его усталые глаза смягчаются. Уголки губ подрагивают в намёке на улыбку.

— Уговорила, — говорит он. — Только я отойду на часок-другой привести себя в человеческий вид и коз покормить. А то эта орава, если вечернюю дойку пропустить, устроит такой концерт, что во всей округе собаки завоют.

Мы договариваемся, что он вернётся к закату. Его согласие вызывает во мне всплеск лёгкого, почти девичьего волнения. Я спешу в дом, и мысли уже не о тайнах, а о том, что есть в подвале, какую скатерть постелить и не потускнела ли медная кружка.

Спускаюсь в прохладную глубину подвала. Огоньки мягко освещают полки, будто помогая с выбором. Мёд, конечно. И овёс для похлёбки. А вот в углу стоит небольшой бочонок, который я раньше не замечала. Откупориваю с трудом. Аромат ударяет в нос — густой, как бархат, сладкий, с глубокой дымной нотой и кислинкой. Дикая алыча, томлёная в печи. Идеально.

На кухне начинается танец. Я мешаю тесто для лепёшек, раскатываю его тоньше обычного. Режу лук, и слёзы текут из глаз, но они почему-то не горькие. Обжариваю сало, и весь дом наполняется аппетитным, домашним запахом. Страж, привлечённый этой какофонией ароматов, устраивается на своём месте и следит за каждым моим движением с невозмутимым видом дегустатора.

И вот в дверь стучат. Не громко, но отчётливо. Сердце делает нелепый кульбит в груди. Я срываюсь с места, вытирая руки о фартук, сглатывая вдруг нахлынувшее смущение.

Открываю. Авель стоит на пороге. Он не просто умылся. Он… другой. Чистая серая рубаха, чуть потёртая на плечах, но выглаженная. Волосы, обычно собранные в хвост, теперь свободно лежат на плечах, слегка влажные. И в его руках… небольшой, но такой нежный букет полевых цветов: синие колокольчики вперемежку с белоснежными ромашками с солнечными жёлтыми сердцевинками.

— Это тебе… — он протягивает их мне, и я вижу, как его взгляд упорно скользит куда-то мимо моего плеча. — Я не знал какие ты любишь, мне показалось, что на столе они будут смотреться кстати.

Я беру цветы. Стебли прохладные, немного мятые. От них пахнет пылью и полем. Во рту пересыхает.

— Спасибо, — слышу я свой голос, какой-то слишком тихий и формальный. — Они… очень милые. Заходи, проходи на кухню, я сейчас… — разворачиваюсь и замираю посреди холла, бестолково оглядываясь. Вазы-то у меня нет. В конце концов хватаю высокий глиняный кувшин, наливаю в него воды и осторожно ставлю в него цветы.

Авель вместе со мной на кухне, оглядывает накрытый стол, свечу, и, кажется, ему тоже неловко от этой внезапной почтительности.

— Пахнет… сногсшибательно, — говорит он, и в его голосе слышится искреннее изумление. — Я думал, лепёшками ограничимся.

— Нет, сегодня особый случай, — бормочу я, отворачиваясь к плите, чтобы скрыть вспыхнувшие щёки. — Садись. Всё почти готово.

Ужин начинается в несколько церемонном молчании, нарушаемом лишь звоном ложек. Но постепенно, согретые похлёбкой и нарастающим волнением, мы оттаиваем.

— Знаешь, мне на той стене, — оживляется Авель, макая лепёшку в алычовую пастилу, — под окном камень попался — будто чёрный. Твёрдый, как железо. Кирка бы его не взяла. Пришлось обходить.

Моё сердце ёкает. Знак. Грань.

— Да? — делаю я равнодушное лицо. — Наверное, просто попался непохожий на все остальные.

— Наверное, — соглашается он, но в его взгляде мелькает понимание, что я что-то не договариваю, Авель не настаивает, а вместо этого говорит: — Твоё повидло… оно волшебное. Где ты такое достала?

— В подвале. Тётушкины запасы.

— Повезло тебе с тётушкой, — он качает головой. — У меня, когда я переезжал, в хибаре мышей да пауков нашёл. И полусгнивший сундук с какими-то бумагами. Пришлось жечь.

Мы говорим о простом. О том, что Марьяна обещала принести шерсти на обмен. О том, что одна из его коз, Белка, умудрилась прошлой ночью открыть хлипкий засов и увести всё стадо в мой огород, пока Страж, как выяснилось, с интересом наблюдал за этой процессией из окна, но вмешиваться не стал.

— Предатель, — ворчу я, бросая взгляд на дракона. Тот лишь благосклонно жмурит фиолетовые глаза.

— Да нет, он просто дипломат, — смеётся Авель. — Понял, что козы свои, значит, можно не волноваться.

Свеча горит, отбрасывая тёплые тени. Похлёбка съедена, пастила почти закончилась. Наступает та самая тихая, звенящая пауза, когда сытое тело расслабляется, а мысли, наконец, перестают скакать.

— Почему ты так волновался? — вдруг спрашиваю я, сама не зная, зачем.

— Когда? — он смотрит на меня.

— Сегодня утром. Когда меня не было.

Авель отодвигает пустую тарелку, его лицо становится серьёзным.

— Да, — говорит он просто. — Был момент, когда подумал… всякое. Лес он… он не для одиноких прогулок. Особенно здесь. — Он делает паузу, смотрит на свои руки. — Когда служил в страже, страх был другим. Отчётливым. Вот человек с ножом, вот ты со щитом. А тут… тишина. И в ней может быть всё что угодно. И ты не знаешь, против чего щит ставить.

Я киваю. Понимаю. Слишком хорошо понимаю.

— А тебе не страшно сейчас? — спрашиваю я тише. — Жить тут, на краю? Одному?

Он задумывается.

— Поначалу — да. Не от зверей или разбойников. От этой самой тишины. Она давила. А потом… потом я её наполнил. Стуком копыт по утрам, запахом сена, шипением сыворотки на огне. Она стала моей. — Он поднимает на меня взгляд. — А у тебя… у тебя тишина другая. Она с тобой разговаривает. Это… сложнее, наверное.

Его слова попадают прямо в цель. Неожиданно, точно. У меня перехватывает дыхание. Он видит. Видит не просто женщину, копающую грядки, а самую суть происходящего.

— Да, — выдыхаю я. — Она требует ответа. Каждый день. И я не всегда знаю, что ей сказать.

— Но ты учишься, — говорит он не как вопрос, а как констатацию. — И, кажется, у тебя неплохо получается.

Мы смотрим друг на друга через пламя свечи. И в этом взгляде нет любопытства, нет оценки. Есть… признание. Признание того, что мы оба здесь, каждый со своей тишиной, которую завоёвываем день за днём.

Свеча уже догорает, оставляя длинный, извивающийся фитиль в лужице воска. Авель вздыхает, отодвигает стул.

— Ну, мне пора. Спасибо за вечер, Фаина.

Он встаёт, и я чувствую странный укол сожаления, что вечер закончен.

— Подожди, — говорю я, тоже поднимаясь. — Я… я тебя провожу до калитки.

Мы выходим в вечернюю прохладу. У калитки он останавливается, будто что-то вспомнив.

— Я тут подумал… Если тебе, конечно, не скучно будет… Завтра, после работы, можешь зайти ко мне? Покажу своё хозяйство. Не то чтобы особо смотреть, козы они и есть козы… Но сыроварня у меня есть. И… я как раз новый сыр пробовать собираюсь, с тмином. Сам не решаюсь, всё кажется, что недоделал. Со стороны взгляд нужен.

Это приглашение. Настоящее. Не «заходи как-нибудь», а конкретное, в его мир, к его повседневным заботам. Страх и радость одновременно сжимают горло.

— С тмином? — переспрашиваю я, чтобы выиграть секунду. — Никогда не пробовала.

— Вот и хорошо, — он улыбается, и в этой улыбке видно облегчение, что я не отказалась сразу. — Значит, не с чем будет сравнивать. Придёшь?

— Приду, — говорю я твёрдо.

Он кивает, и его фигура растворяется в синеватом сумраке тропинки. Я стою у калитки, вдыхая ночной воздух, пахнущий полынью и побелённой известью.