Глава 28

Утро после того вечера начинается странно. Я просыпаюсь с ощущением, будто в воздухе что-то изменилось. Не тревога, нет. Скорее… лёгкое, сладкое напряжение, как перед первым глотком холодного родниковой воды в зной. Я помню каждый момент вчерашнего вечера: как свет свечи играл на его скулах, как он говорил о тишине, как держал в руках тот нелепый пучок цветов.

И приглашение. Сегодня я иду к нему.

Мы с Авелем молча доделываем западную стену. Работаем быстро, слаженно, почти не глядя друг на друга. Но это молчание теперь другое. Не неловкое, а… сосредоточенное. Мы оба знаем, что после этой последней стены произойдёт сдвиг. Я покину свою территорию и войду в его.

Когда последний мазок ложится на штукатурку, и дом, наконец, стоит в полном белом сиянии, Авель отставляет кисть и оборачивается ко мне.

— Ну что, — говорит он, и в его голосе слышится лёгкое напряжение. — Готова к экскурсии на сыроварню? Предупреждаю, запах там на любителя.

— Я готова ко всему, что пахнет не известью, — улыбаюсь я, и это правда.

— Тогда пошли. Только… — он делает паузу, смотрит на меня, потом на свой дом, виднеющийся за полем. — Не жди палат и рогов изобилия. Всё очень просто.

Дорога к его усадьбе занимает не больше пяти минут пешком по тропинке, протоптанной в высокой траве. Его дом издали кажется приземистым, крепко вросшим в землю, будто гриб-боровик после дождя. Никаких колонн, никаких резных ставней. Простые бревенчатые стены, низкая, покрытая дранкой крыша и огромная, ухоженная груда поленья у задней стены.

Но первое, что бьёт в нос, когда мы подходим ближе, — это запах. Не навоз, нет. Сложный, многослойный букет: парное молоко, душистое сено, дымок из трубы и эта самая, обещанная, острая нота — кисловатая, сырная, живая.

— Ну, встречайте, — Авель широким жестом обводит двор.

И двор встречает. Из-за угла дома появляется сначала одна коза — белая, с умными тёмными глазами и изящно изогнутыми рожками. За ней вторая, третья… Их штук восемь, не больше. Они не бросаются к нам, а стоят, изучая меня пристальным, оценивающим взглядом. Я чувствую себя гостьей, которую представляют очень чопорному обществу.

— Самая главная — Белка, — Авель указывает на первую белую козу. — Она заводила. И самая вредная. Любит откручивать всё, что плохо прикручено.

Я медленно подхожу, протягиваю руку, не для того чтобы погладить, а просто как знак. Белка вытягивает шею, её влажный нос касается моих пальцев, обнюхивает. Потом она фыркает, поворачивается и с достоинством отходит жевать какой-то особо аппетитный, с её точки зрения, сорняк у забора. Остальные, видя, что вожак принял решение, тоже теряют ко мне интерес.

— Приняла, — констатирует Авель с улыбкой. — Значит, будешь жива.

Он ведёт меня дальше, в сам дом. Внутри… здесь нет пространства и полумрака моих холлов. Здесь одна большая комната, разделённая на зоны. У стены — аккуратно застеленная кровать, рядом книжная полка с потрёпанными корешками. Посередине — стол и два стула. А у противоположной стены — самое интересное.

Печь, не такая массивная, как моя, но ухоженная. Рядом с ней — длинный деревянный стол, заставленный глиняными горшками, ситами, деревянными формами разного размера. И запах отсюда идёт самый сильный — молочный, творожный, с тонкой дрожжевой ноткой.

— Это и есть моё королевство, — говорит Авель, и в его голосе слышится та самая гордость, что была, когда он говорил о своём сыре Марьяне. — Здесь всё происходит. Пастеризация, сквашивание, формование, созревание. Хочешь посмотреть на главного виновника торжества?

Он подходит к дальнему углу, где в прохладной тени стоит нечто, похожее на низкий шкафчик с решётчатой дверцей. Открывает её. Внутри на деревянных полках, лежат аккуратные, круглые головки сыра разного оттенка — от почти белого до тёмно-кремового. Одна из них, поменьше, помечена деревянной биркой.

— Вот он, преступник, — Авель бережно достаёт отмеченную головку. — С тмином. Дозревал три недели. Сегодня как раз день икс. Боюсь как.

Я смотрю на этот невзрачный с виду кружок. Для него это — целое событие, результат недель труда и ожидания.

— Давай попробуем, — предлагаю я. — Вдруг он гениальный?

Мы садимся за его стол. Он берёт длинный, тонкий нож, счищает с сыра тонкую восковую корочку, а потом отрезает два аккуратных ломтика. Цвет внутри — нежный, слоновой кости, с редкими вкраплениями тмина.

— За новое начинание, — говорит Авель, поднимая свой ломтик как тост.

— За новое начинание, — повторяю я.

Мы едим. Сыр плотный, чуть упругий, но не жёсткий. Вкус сначала чистый, молочный, сладковатый, а потом — волна аромата тмина, тёплая, пряная, но не подавляющая. Это… восхитительно.

— Ну? — в его голосе неподдельное беспокойство.

— Авель, это… — я ищу слова. — Это лучше, чем любой сыр, который я ела в городе. Честно.

Он выдыхает, и всё его лицо озаряется такой яркой, беззаботной улыбкой, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

— Вот и хорошо, — бормочет он, отрезая ещё по ломтику. — А то я уже думал, может, коз кормить чем не тем…

Мы едим сыр, пьём холодное молоко, и разговор течёт сам собой. Он показывает мне свои инструменты, объясняет разницу между сычужным сыром и творожным. Я слушаю, задаю вопросы, и мне искренне интересно. Это его магия. Не таинственная, а вполне осязаемая, рождённая из терпения и знания.

— А что это? — мой взгляд падает на небольшую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте на полке, рядом со стопками по животноводству.

Авель на секунду замолкает. Потом берёт книгу и протягивает мне.

— Это… мой дневник первых лет. Вернее, не дневник. Попытка не сойти с ума. Когда только переехал, думал, заговорю от одиночества. Вот и записывал всё подряд: сколько молока дала какая коза, когда первый сыр получился, какая погода. И… мысли.

Я осторожно открываю её. Почерк чёткий, мужской, но в некоторых строчках — сбивчивый, неровный.

«…дождь третий день. Крыша течёт над лежанкой. Чёрт знает, зачем я сюда приехал…» Чуть дальше: «…Белка сегодня впервые сама пришла на дойку. Кажется, начинает привыкать. И я, наверное, тоже…»

Я закрываю книгу. Это было слишком личное. Как заглянуть в чужую рану.

— Прости, я не должна была…

— Ничего, — он машет рукой, но я вижу, как он напрягся. — Это просто бумага. Остатки другого человека.

— Ты не другой, — говорю я тихо, глядя на сыр на столе, на ухоженный двор за окном. — Ты тот, кто всё это построил. Из дырявой крыши и тоски.

Он смотрит на меня долго, молча. Потом встаёт и подходит к печи, будто проверяя, не потухла ли.

— В городе… — начинает он, не оборачиваясь. — Там всё было предсказуемо. Приказ, патруль, отчёт. И везде — люди. Шумные, суетливые, злые, весёлые. А когда я ушёл, тишина оглушила. Я не мог спать. Не от звуков, а от их отсутствия. И вот эта книга… она была спасательным кругом. Пока я мог записать: «сегодня ветер с востока», значит, я ещё жив. Ещё что-то чувствую.

Я понимаю. Слишком хорошо понимаю. Моей «книгой» были слёзы в бархатное покрывало и ледяное одиночество в чужой спальне. А потом — Дом. Который тоже стал ответом на тишину.

— А что… что заставило уйти? — спрашиваю я осторожнее, чем когда-либо. — Если не секрет.

Он поворачивается, облокачивается о притолоку печи. Его лицо становится закрытым, но не сердитым.

— Один случай. Мальчишку, воришку фруктов с рыночных лотков, капитан приказал… проучить. Не просто арестовать. Проучить так, чтобы другим неповадно было. Я… не смог. Встал между ним и остальными. Сказал, что есть закон. — Он усмехается, но в усмешке горечь. — Закон оказался на стороне капитана. Меня выперли без пенсии, но без позорного пятна в деле. Чтобы не раздували. Я посмотрел на этих людей в мундирах, на свой меч, на этот город… и понял, что если останусь ещё на день, стану таким же. Лучше уж с козами. Они хоть лицемерить не умеют.

В его словах нет пафоса. Только усталая констатация факта. Это была не геройская обида, а глубокая, личная потеря веры. И выбор в пользу честного, простого труда.

— Я… я не знаю, что сказать, — признаюсь я.

— И не надо ничего говорить, — он отталкивается от печи, и снова в его глазах появляется знакомый тёплый свет. — Это было давно. Теперь у меня есть сыр с тмином и соседка, которой не терпится залезть в мои старые дневники.

Я чувствую, как краснею.

— Я не залезала! Я просто…

— Шучу я, — он улыбается. — Спасибо, что выслушала.

Вечер заканчивается так же тихо, как начался. Я помогаю ему убрать посуду, мы выпускаем коз на вечернюю прогулку под его присмотром. Когда я собираюсь уходить, он останавливает меня у калитки.

— Знаешь, Фаина… — он говорит, глядя куда-то поверх моего плеча. — Спасибо, что пришла. Обычно я тут один всё это варю, пробую, ругаюсь. А сегодня… было хорошо. Показать кому-то.

— Мне тоже было хорошо, — говорю я искренне. — Твой мир… он очень честный.

— Приходи ещё, — говорит он просто. — Всегда рад.

— Приду, — обещаю я.

Иду обратно по тропинке, уже в сумерках. Дом мой вдали светится белым призраком. А в груди — странное, новое чувство. Я не просто узнала его лучше. Я увидела изнанку. Неудачи, страх, сомнения. И то, как он всё это преодолел, построив этот тёплый, пахнущий сыром и сеном мир.

Мой мир полон древних тайн и магии. Его — упрямого труда и простых радостей. Но в чём-то они похожи. Оба построены на руинах прошлого. И оба нуждаются в защите.

Я подхожу к своему дому. Страж выходит мне навстречу, тычется носом в ладонь, обнюхивает одежду, пропитанную запахом козьего двора и сыроварни.

— Всё в порядке, — шепчу я ему, гладя по твёрдой голове. — Всё в порядке.