Глава 30

Карканье в ночи не повторяется. На следующее утро лес стоит, как обычно, — синий, туманный, безмолвный. Но тишина теперь другого качества. Она не пустая. Она прислушивается.

Я проверяю лунницу. Цветы всё так же прекрасны, но теперь, когда я сосредотачиваюсь, я могу уловить от них не звон, а постоянный, очень тихий гул. Как от настроенной струны, которую никто не трогает. Этот гул становится чуть громче, когда я поворачиваюсь лицом к лесу, и затихает, когда смотрю на дом.

Он стал моим компасом. Моей живой сигнализацией.

Авель приходит, как всегда, но сегодня он хмурый. В руках у него не гостинец к завтраку, а сломанная деревянная доска.

— Смотри, — говорит он без предисловий, протягивая её мне.

Планка от забора, что отделяет его выпас от дикого поля. Сломана не пополам, а как будто её… вывернули. Древесина не треснула, а волокна разорваны, будто что-то невероятно сильное и тупое с силой упёрлось в неё и отбросило прочь.

— Нашёл утром, — говорит Авель. — Остальной забор цел. Только эта одна перекладина. И следы.

— Следы?

— Не животные. Похоже… будто кто-то волок что-то тяжёлое. По траве. Широкая полоса, будто мешок тащили. Но очень тяжёлый. Трава примятá до земли.

По спине пробегает противный холодок. Это не нахлюб. Они не таскают мешки.

— Может, воры? — слабо предполагаю я.

— В этой глуши? Им здесь брать нечего. Да и зачем им мой забор ломать, если его просто можно перешагнуть в некоторых местах, нет, это не воры. И не украли у меня ничего. — Авель смотрит на сломанную палку, и в его глазах тревога. — Это словно сделано намеренно. Не чтобы пролезть. Чтобы показать.

Показать. Слово висит между нами.

— Покажи мне следы, — прошу я, и голос мой звучит твёрже, чем я чувствую.

Мы идём к его забору. Действительно, одна доска вывернута, торчит, как сломанная кость. А от неё в сторону леса уходит широкая, уродливая колея в высокой траве. Трава не просто примята. Она частично почернела, будто её обожгли или… состарили в одно мгновение.

Я опускаюсь на корточки, не касаясь. Тянет запахом — не гари, а гнилой, прелой листвы и влажной земли, но слишком концентрированным, едким. Я сжимаю кулаки, чтобы не дрожали.

— Ничего не трогай, — тихо говорю я. — И… не ходи туда один.

Авель смотрит на меня. Не спрашивает «почему». Он видит моё лицо.

— Это связано с твоими… делами? С тем, зачем ты к Леониду ходила?

Я киваю, не в силах лгать ему прямо в глаза.

— Да. Это… предупреждение. Не тебе. Мне. Через тебя.

Он молчит секунду, переваривая. Потом его лицо становится жёстким, решительным.

— Тогда тем более. Если это тебе, значит, и мне дело есть. Мой забор — моя земля, — Авель выпрямляется, принимая решительную стойку. — Что будем делать?

Его «мы» и «будем» греют меня изнутри, растапливая лёд страха. Он не отступает. Не пугается. Он встаёт рядом.

— Сначала сделаем защиту, — я поднимаюсь с земли и с готовностью смотрю в его карие глаза. — У меня есть… кое-что. От Леонида. И кое-что своё. Поможешь разнести по периметру?

Мы возвращаемся ко мне. Я достаю из сумки раковину с той самой чёрной смолой. И срезаю ещё один листок лунницы. Авель смотрит на это без комментариев, только брови слегка нахмурены.

— Дом, — обращаюсь я мысленно, вставая перед входной дверью. — Дай мне знать, где слабее всего. Где их взгляд может просочиться.

В ответ приходит ощущение. Лёгкий холодок, пробежавший по правой стене, и едва заметное мерцание в воздухе у западного угла фундамента. По моей указке идём туда. Я показываю Авелю, где развести небольшой костёр на плоском камне, и по готовности бросаю в него небольшой кусочек смолы. Дым поднимается не чёрный, а сизый, с горьковато-сладким запахом. Он стелется низко, цепляясь за землю, и будто бы впитывается в неё у самой границы участка.

— Этот дым… он как бы отмечает черту, — объясняю я, пока мы обходим весь периметр. — Для них он будет пахнуть… запретом. Жгучим.

— А это? — Авель кивает на серебристый листок в моей руке.

— Это… для того, чтобы слышать. Чтобы они знали, что здесь есть уши. И несколько раз подумали, прежде чем совершать в отношении нас акты агрессии.

У каждого угла дома, у ворот, у сломанного забора Авеля я кладу по маленькому, почти невидимому кусочку листка, прижав его камешком. Делаю это с намерением, с тем же чувством, с каким сажала семена: «Слушай. Это наш рубеж. Здесь — наша земля».

Работаем молча, сосредоточенно. Когда круг замыкается, я чувствую… изменение. Воздух будто густеет на границе. Не становится стеной, нет. Но возникает ощущение ясности. Вот здесь — я, дом, сад. А там — лес, поле, они. Грань прочерчена. Не железом и камнем, а запахом и тихим звоном.

Вечером мы сидим у меня на кухне. Страж лежит, положив голову возле моих ног, и смотрит на Авеля своими непостижимыми фиолетовыми глазами. Авель пьёт чай, его лицо задумчиво.

— Ты не спрашиваешь, что это всё было, — говорю я тихо.

— Спрашиваю, — отвечает он. — Просто не вслух. Потому что знаю: ты не скажешь правду, сможешь сказать, только когда будешь готова. Или когда будет нужно, чтобы я знал. А пока… я вижу, что это работает. Козы успокоились. И вороны больше не кружили, — он делает паузу. — В лесу, говорят, есть места, куда зверь не ходит. Старики говорили, что там «нечисто». Может, ты просто… чистишь своё место?

Его простые, мудрые слова попадают прямо в сердце.

— Да, — выдыхаю я. — Я чищу. И защищаю. Но, Авель… это может быть опасно. Для тебя. Они увидели, что ты со мной. Сломанный забор — не просто знак мне. Это угроза тебе.

Он ставит кружку, смотрит на меня прямо.

— Фаина, я пять лет живу на краю леса, где волки зимой подходят к самому дому. Опасность здесь — часть пейзажа. Я привык смотреть ей в лицо. И уж тем более не собираюсь прятаться, когда опасность грозит другу.

Друг. Это слово, сказанное так просто, так буднично, значит, для меня больше всех титулов в мире.

— Спасибо, — говорю я, и голос немного дрожит.

— Не за что, — он улыбается. — На то друзья и нужны. Чтобы заборы чинить и странные травы жечь.

Он уходит к себе чинить забор. А я подхожу к полке, где лежит тетрадь тётушки. Открываю её на последней записанной странице. Пишу своей рукой, под её последними словами:

«День, когда они показали клыки. Не скрытые взгляды из чащи, а действие. Повредили то, что дорого другому, чтобы добраться до меня. Я не дрогнула. Я не одна. У меня есть друг. И мы очертили границу. Впервые — сознательно, вместе. Первая битва выиграна, даже без боя. Но война только начинается. И следующее сражение, я чувствую, будет не на моей земле. Его нужно будет вести на их территории. У Сердца. Но чтобы найти дорогу — нужно услышать зов. А чтобы услышать — нужно стать сильнее. Завтра начну искать в книге путь».

Я закрываю тетрадь. Страх ещё жив где-то глубоко. Но поверх него — стальной, холодный стержень решимости. И тёплая, живая уверенность, что за спиной у меня не просто стены дома. За моей спиной — друг. И этого, как выяснилось, достаточно, чтобы встретить рассвет не с тревогой, а с вызовом.