Глава 31

Спокойствие, установившееся после нашего с Авелем «очерчивания» границ, обманчиво. Оно не мягкое, не расслабленное. Оно — как лёд на лесном озере в начале зимы. Вроде бы крепкий, но под ним чувствуется тёмное, живое движение, и каждую ночь слышишь его зловещий треск.

Теперь моё утро начинается не с сада. Оно начинается с книги. Я сажусь за кухонный стол ещё до рассвета, при свете масляной лампы, и листаю плотные страницы. Я ищу уже не советы по садоводству. Я ищу оружие. Нет, не клинки и заклинания. Информацию. Как слушать так, чтобы услышать не просто шум, а смысл. Как смотреть, чтобы увидеть не образ, а намерение.

Тетрадь тётушки лежит рядом. Её сухие, отстранённые заметки теперь читаются как военные сводки. «Наблюдала за вороньём. Собираются к южной опушке, молчат. Ждут сигнала» Сигнала от кого?

Я нахожу в книге главу, озаглавленную просто: «Внемли Земле». Не поэтические размышления, а чёткие, пусть и странные, инструкции. Нужно взять три камня с границы владений, положить их в воду из домашнего источника, добавить щепотку земли с порога и… каплю крови. Немного. Достаточно уколоть палец.

Сердце замирает. Кровь. Это уже серьёзно. Это уже не игра в травы и намерения. Это связь. Кровная.

Я делаю это на рассвете, пока Авель ещё не пришёл. Камни холодные и шершавые. Вода из крана, такая чистая, кажется, вбирает в себя их суть. Земля с порога пахнет домом — пылью, деревом, покоем. И капля крови, алая, горячая, растворяется в чаше, связывая всё это воедино. Я ставлю чашу на землю у восточной стены, кладу ладони на землю по обе стороны от неё и закрываю глаза, мысленно повторяя слова из книги: «Дай мне уши земли. Дай мне глаза камней».

Сначала — ничего. Потом… не звук. Вибрация. Словно я положила ладони на огромную, натянутую струну. От дома идёт ровный, мощный, успокаивающий гул. Это его сердцебиение. От сада — лёгкое, серебристое дрожание, похожее на смех. Лунница. И есть другие, чужие вибрации. Глухой, нерегулярный толчок из-под земли слева — старая нора нахлюба, но он спит. И… что-то ещё. Новое. Тонкое, назойливое, похожее на скрежет. Идёт не сверху, а снизу, сбоку, от западной стены, почти из-под самого фундамента. Не там, где мы нашли первую нору. Глубже. И ритмичнее. Будто что-то скребётся. Методично. Целенаправленно.

Я открываю глаза, дыхание перехватывает. Они не просто наблюдают. Они копают. Роют новый ход.

Нужно проверить. Но сначала — обещанное Авелю. Он сегодня должен принести новые доски для забора.

Он приходит с первыми лучами, и я вижу по его лицу, что ночь тоже не принесла ему покоя.

— Козы опять не спали, — говорит он вместо приветствия, ставя на крыльцо связку досок. — Всю ночь метались. Не мычали, нет. Стояли, уши настороже, как часовые. И смотрели все в одну сторону — на запад.

Запад. Туда, откуда идёт скрежет.

— Покажи мне сломанный забор ещё раз, — прошу я.

Мы идём. Утром следы выглядят ещё зловещее. Почерневшая трава теперь кажется выжженной кислотой. Авель молча указывает на землю рядом с вывороченной плахой — отпечаток. Не копыто, не лапа. Что-то расплывчатое, бесформенное, но тяжёлое, глубоко вдавившее грунт. Как если бы глиняный мешок с песком упал здесь.

Я молча достаю из кармана маленький мешочек с засушенными лепестками лунницы и щепоткой соли (простой, не магической, но очищающей, как говорит книга). Рассыпаю по краю этого следа.

— Поможет? — спрашивает Авель тихо.

— Ставит границу, — также тихо отвечаю я. — Замутит след, чтобы не повторили.

Мы работаем над забором весь день. Я не просто помогаю. Я приношу из сада гибкие прутья ивы и длинные, ароматные стебли полыни, которую нашла у задней стены сарая. Пока Авель прилаживает новую плаху, я вплетаю эти прутья и стебли в старый плетень, создавая не просто барьер, а живой, дышащий частокол. Полынь горько пахнет на солнце, и её запах смешивается с запахом свежей древесины и земли.

— Защита? — уточняет Авель, ловко орудуя молотком.

— Напоминание, — поправляю я. — Что здесь начинается иной порядок. Иной закон.

К вечеру забор стоит, новый, крепкий, и пахнет не страхом, а полынью и трудом. Мы возвращаемся ко мне усталые, но удовлетворённые. Авель остаётся на ужин, как часто бывает теперь. Мы едим простую похлёбку, и разговор льётся легко, о чём-то отстранённом, пока…

Пока лунница не начинает звенеть.

Не свой обычный, тихий, настоянный гул. А пронзительный, тревожный, почти визгливый звон, который режет тишину, как стекло. Я вскакиваю, опрокидывая стул. Авель моментально оказывается на ногах, одной рукой хватаясь за длинный, тяжелый нож, всегда висящий у него на поясе.

— Что это⁈

— Сигнал, — выдыхаю я. — На границе.

Мы хватаем лампу и выбегаем на крыльцо. Ночь лунная, светлая, но у самого края нашего участка, там, где заканчивается тень от нового забора и начинается дикое поле, стоит густая, чёрная тень. Не от дерева. Отдельная.

Я поднимаю лампу выше. Свет, дрожа, выхватывает из мрака… фигуру.

Оно похоже на человека. Приблизительно. Есть голова, торс, две ноги. Но пропорции сбиты, будто его слепили по смутным воспоминаниям. Лохмотья, свисающие с него, не ткань. Они похожи на спутанный мох, отмершую кору, лишайник. Лица не видно, только тёмная впадина. И оно абсолютно неподвижно. Не дышит, не шевелится. Просто стоит и смотрит на дом. На нас.

Страж, который молча последовал за нами, издаёт низкое, утробное рычание. Чешуя на его загривке приподнимается, светясь изнутри тревожным фиолетовым. Он делает шаг вперёд, становясь между нами и фигурой.

Я чувствую, как холодный пот стекает по спине. Но страх парадоксальным образом проясняет мысли. Это не атака. Это демонстрация. Смотри, мы здесь. Мы можем принять любую форму. Твой цветок предупредил тебя? Прекрасно. Значит, он работает. И мы это знаем.

Авель неподвижен, как изваяние, но его рука с ножом не дрожит.

— Что это? — его шёпот хриплый.

— Проводник, — отвечаю я также тихо, не отрывая взгляда от тени. — Их глаза и уши. Взятые… напрокат.

Мы стоим так, может, минуту. Может, пять. Фигура не делает ни малейшего движения. Но давление, исходящее от неё, почти физическое. Оно давит на грудную клетку, заставляя дышать чаще.

И тут я вспоминаю. Смола. Дым, отмечающий границу. Эта тень стоит как раз на той невидимой линии, которую мы очертили. Она не переступает её.

Я делаю шаг вперёд, мимо Стража. Авель хватает меня за локоть.

— Фаина!

— Она не войдёт, — говорю я с уверенностью, которой на самом деле не чувствую. — Граница держит.

Я поднимаю лампу ещё выше, прямо навстречу тому, что должно быть лицом.

— Ты показал себя, — говорю я громко, и голос не дрожит. — Я тебя вижу. Теперь иди и передай тем, кто тебя послал. Этот дом — под защитой. Его земля — под защитой. И я не отступлю.

Фигура, кажется, слегка наклоняет голову. Одно, медленное, неестественное движение. Потом она начинает… растворяться. Не отступая, не разворачиваясь. Просто теряет чёткость, как тень при появлении нового источника света. Лохмотья сливаются с темнотой, очертания расплываются, и через несколько секунд на том месте, где она стояла, лишь колышется высокая трава, серебрящаяся от росы.

Тишина возвращается, но теперь она оглушительная. Лунница смолкла. Страж перестал рычать, но его чешуя всё ещё светится.

Авель медленно опускает нож. Он смотрит на меня, и в его глазах нет страха. Есть шок. И уважение. Глубокое, бездонное уважение.

— Ты… ты говорила с ним.

— Я обозначила позицию, — поправляю я, чувствуя, как колени начинают дрожать теперь, когда опасность миновала. — Они должны знать, что мы не испугаемся и убежим.

— Они теперь точно знают, — говорит он, подходит ближе, его рука всё ещё на моём локте, но теперь это не хватка, а опора. — Фаина… что, чёрт возьми, начинается?

Я смотрю на него, на его открытое, честное лицо, испачканное сегодняшней работой и искажённое потрясением.

— Начинается то, ради чего меня сюда привели, — говорю я устало. — И я думаю, нам нужно будет поговорить. По-настоящему. Завтра.

Он кивает, понимающе. Мы возвращаемся в дом. Дверь закрывается за нами с глухим, окончательным щелчком, отрезая нас от ночи и того, что в ней скрывается.

Но я знаю, и он знает. Это был не конец. Это было начало нового этапа. Они вышли из тени. Игра в намёки закончена. Теперь в воздухе висит прямой, недвусмысленный вызов. И ответ на него мне придётся искать не в саду и не у забора. Ответ, как я теперь понимаю, глядя на потухшую, но всё ещё тёплую чашу с камнями и кровью, лежит намного глубже. В самом Сердце этого места. И идти к нему, похоже, придётся очень скоро.