Глава 37

Ночь проходит в тревожном, рваном сне. Мне снятся обрывки прошлого: тяжёлые шторы в столовой Люция, звон его чашки о блюдце, Алисия с её округлившимся животом и победоносной улыбкой. Я просыпаюсь в холодном поту, но рядом — тёплый бок Стража, и дыхание постепенно выравнивается.

Утром Авель приходит раньше обычного. Он уже не один — с ним дядя Гриша и Марьяна. Они рассаживаются за кухонным столом, и я понимаю: война началась. Не магическая, не лесная. Самая обычная, человеческая — с бумагами, чиновниками и угрозами.

— Я сходил к брату, — без предисловий начинает дядя Гриша, положив на стол мозолистые руки. — Он в суде писарем, всё прошения видит. Твой бывший, — он кивает на меня, — и правда подал бумагу. Грамотно составил, сволочь. Ссылается на какой-то древний указ, что имущество жены после развода отходит мужу, если она не доказала свою состоятельность.

— Но это же чушь! — восклицаю я. — Он сам отдал мне усадьбу! Сказал — забирай и убирайся!

— Это всё слова, — качает головой Марьяна. — А на бумаге — твоя подпись под брачным договором есть? Там что-то про имущество сказано?

Я замираю. Брачный договор… Был, конечно. Люций составлял его сам, я подписала, не читая, как дура. Верила, доверяла.

— Я не помню, — признаюсь я глухо. — Я даже копии не взяла.

— Плохо, — вздыхает дядя Гриша. — Но не безнадёжно. Брат говорит, дело можно потянуть. Запросить документы из городского архива, подтверждение твоего родства с тёткой, свидетельства соседей, что ты здесь живёшь и хозяйство ведёшь. Это время. А время сейчас — наше главное оружие.

— Сколько у нас времени? — спрашивает Авель, до этого молча стоявший у окна.

— Неделя, может, две. Пока бумаги ходят, пока запросы. Если Люций не подмажет кого надо. А он, судя по всему, подмажет, — дядя Гриша хмурится.

Тишина повисает в кухне. Я смотрю на свои руки, на книгу на полке, на цветок лунницы на подоконнике. Всё это — моё. Всё это — часть меня. Неужели какой-то продажный чиновник может это отнять?

— А если мы соберём свидетельства? — Марьяна подаётся вперёд. — Всех соседей, кто тебя знает, кто видел, как ты тут с нуля поднимала? Дядя Гриша, ты же чинил ей калитку, помнишь? Я свидетель, как она со мной мёдом менялась. Катерина — как её травами лечила. Авель — ты вообще каждый день тут.

— Соберём, — кивает Авель. — Но этого мало. Нужно что-то, что перевесит его городские связи. Что-то, что покажет — она не просто живёт здесь. Она Хозяйка. По праву земли.

Он смотрит на меня, и я понимаю, о чём он. Сердце. Договор. Магия. Но как объяснить это суду? Как предъявить в качестве доказательства светящийся цветок или говорящий дом?

И тут Страж, до этого дремавший в углу, поднимает голову. Он смотрит на меня своими фиолетовыми глазами, и в них — не вопрос, а ответ. Он встаёт, подходит к столу и кладёт тяжёлую голову мне на колени. А потом… открывает пасть. Из его глотки вырывается не пламя и не дым. Тонкая струйка фиолетового света, которая тянется к книге на полке, обволакивает её, и книга сама собой открывается на нужной странице.

На странице, где старинным, выцветшим почерком написано: «Свидетельство о принадлежности. Да будет известно, что усадьба Лебединая Гавань и все земли вокруг неё переходят по праву крови и духа. Тот, кто примет Сердце, тот и есть Хозяин. Никакой писаный закон не отменит закона земли».

И ниже — подпись и печать. Не сургучная, не гербовая. Печать, выжженная в пергаменте, — тот самый знак спирали, что я видела на стене.

Дядя Гриша смотрит на книгу круглыми глазами. Марьяна крестится. Авель только усмехается.

— Ну, — говорит он. — Кажется, у нас появился козырь. Если, конечно, суд примет такой документ.

— Не примет, — качает головой дядя Гриша, но в его голосе уже нет прежней безнадёжности. — Но показать его можно. Для острастки. И главное — у тебя есть свидетели, Фаина. Не только люди.

Он смотрит на Стража, и в его взгляде — странная смесь страха и уважения.

— Ладно, — подводит итог Марьяна. — Работаем. Дядя Гриша, ты с братом говори, пусть тянет сколько может. Я — по соседям, собирать подписи. Авель, ты с Фаиной сиди, охраняй. И чтобы она одна никуда не ходила. Этот гад может и подослать кого, пока суд да дело.

Они уходят. Я остаюсь с Авелем и Стражем. Смотрю на книгу, на древнюю печать, на спираль, выжженную в пергаменте.

— Думаешь, это поможет? — тихо спрашиваю я.

Авель садится рядом, берёт мою руку.

— Думаю, это правда. А правда, даже самая невероятная, всегда сильнее лжи. Даже если ложь написана на гербовой бумаге.

Мы сидим молча. За окном — обычный день. Солнце, пчёлы, цветущий сад. И где-то там, в городе, Люций пьёт свой утренний кофе и строит планы, как отнять у меня всё. Но я больше не боюсь. Потому что за моей спиной — не просто стены. За моей спиной — сила, древнее самой его бумаги. И она не отступит.