Эпилог 1

Весна приходит в нашу усадьбу взрывом. Не постепенно, как обычно, а в один день — будто кто-то невидимый щёлкнул пальцами, и снег, ещё вчера лежавший плотным серым настом, вдруг превратился в ручьи, в звонкую капель, в мокрую, дышащую землю.

Я стою на крыльце и смотрю, как Авель, задрав рукава рубахи, снимает ветхий забор между нашими участками. Доски, покосившиеся за зиму, с хрустом отрываются от перекладин и падают в мокрую траву.

— Не жалко? — кричу я ему.

Он оборачивается, улыбается той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё тает быстрее апрельского снега.

— Это не забор, Фаина. Это граница. А границ между нами больше нет.

Страж, развалившийся на прогретом солнцем крыльце, одобрительно урчит. Ему эта затея нравится — теперь его территория удвоится.

Следующие две недели проходят в счастливой, утомительной суете. Дядя Гриша привозит телегу камня — красивого, плоского, речного, — и Авель с утра до вечера возится с дорожкой. Он выкладывает её ровными рядами, подгоняя камень к камню, и я смотрю на него и думаю: вот он строит дорогу. Буквально. Между мной и собой. Между моим домом и своим.

Моя работа легче и красивее. Я сажаю по краям дорожки цветы — не магические, обычные, но от этого не менее прекрасные. Маргаритки, колокольчики, незабудки. А там, где дорожка упирается в крыльцо, я разбиваю две большие клумбы с пионами — их обещала дать Катерина.

Авель смотрит на мои посадки, потом на дорожку, потом на меня.

— Чего-то не хватает, — говорит он задумчиво.

— Чего?

— Цвета. Дорожка серая, цветы пёстрые, а края… — он замолкает, потом глаза его загораются. — Стой здесь.

Он уходит в сарай и возвращается с банкой белой краски и кистью. Опускается на колени у самого начала дорожки и начинает красить бордюрные камни.

Я смотрю на него, и комок подкатывает к горлу. Белый цвет. Цвет чистоты, цвета моего дома, цвета новой жизни.

— Авель…

— Тихо, — говорит он, не оборачиваясь. — Я должен сделать красиво. Для тебя.

Я сажусь рядом, беру вторую кисть, и мы красим вместе. Молча. Солнце поднимается всё выше, птицы поют, где-то за домом блеют козы, уже наши общие козы. И это — счастье.

Беседку ставим в самом центре сада. Дядя Гриша с сыновьями возводит каркас за два дня, а мы с Авелем обиваем стены лёгкой тканью, вешаем фонарики, ставим внутри большой стол и лавки.

— Для гостей, — говорит Авель.

— Для семьи, — поправляю я.

Он смотрит на меня долгим, тёплым взглядом и кивает.

— Для семьи.

Новоселье назначаем на первое воскресенье мая. Погода стоит — закачаешься: тёплая, солнечная, с лёгким ветерком, который колышет ткань беседки и разносит по саду запах цветущих яблонь.

Соседи приходят все. Марьяна в новом платье, с пирогами. Дядя Гриша с женой и сыновьями, тащит бочонок с домашним квасом. Катерина с мужем и подросшим малышом, который теперь уже не боится Стража, а таскает его за хвост, но дракон делает вид, что спит, и довольно жмурится. Даже Леонид приходит — молчаливый, седой, садится в тени, подальше от всех, но я вижу, как он смотрит на мой сад и одобрительно кивает.

Мы накрываем стол: угощения — мои соленья, Авелев сыр, Марьянины пироги, дяди-Гришин квас. Шум, гам, смех. Дети бегают по саду, пугая пчёл. Страж величественно возлежит в центре поляны, принимая дань в виде кусков пирога, которые ему подносят самые смелые.

Когда солнце начинает клониться к закату и все уже сыты и немного пьяны от кваса и счастья, Марьяна вдруг встаёт, стучит ложкой по кружке, призывая к тишине.

— Так, народ! — её голос перекрывает гомон. — Всё хорошо, всё прекрасно, но у меня вопрос созрел. Давно уже.

Она обводит взглядом стол, потом меня, потом Авеля. Ухмыляется, хитро, по-своему.

— Вы тут, соседи дорогие, всё вместе, всё рядышком. Забор снесли, дорожку выложили, беседку поставили. Хозяйство общее. Дома рядышком. А как нам теперь всё это понимать? Живёте — не живёте? Вместе — не вместе?

За столом повисает тишина. Кто-то хихикает, кто-то кашляет. Авель медленно поднимается, отодвигает кружку. Подходит ко мне, берёт за руку, поднимает — так, что я встаю рядом с ним.

Он смотрит на меня. В его глазах — тот самый свет, который я впервые увидела зимой, у печи. Только теперь он ярче, теплее, увереннее.

— Марьяна права, — говорит он громко, чтобы слышали все. — Пора объявить. Мы с Фаиной действительно объединили наши владения. Не просто для того, чтобы жить рядом.

Он поворачивается ко мне, берёт мои руки в свои. Встаёт на одно колено — прямо тут, в беседке, на глазах у всех.

— Фаина… — его голос чуть дрожит, но не от страха — от волнения. — Чтобы наш союз стал законным. Не только перед людьми, не только перед этим садом и этим лесом. Перед Богом. Перед всеми.

Он замолкает, собирается с духом. И я вижу, как трудно ему даются эти слова — не потому что он не хочет, а потому что слишком много хочет.

— Станешь ли ты моей супругой?

Тишина стоит такая, что слышно, как птица пролетает над садом. Все замерли. Даже дети перестали бегать.

Я смотрю на него. На его лицо, освещённое закатом. На его руки, сжимающие мои. На его глаза, в которых — вся моя жизнь, всё моё будущее.

— Да, — говорю я. И голос мой звучит твёрдо и ясно. — Да, Авель. Стану.

Беседка взрывается криками, свистом, аплодисментами. Марьяна вытирает глаза краем платка. Дядя Гриша хлопает Авеля по плечу так, что тот чуть не падает. Дети визжат. Даже Страж поднимает голову и издаёт одобрительный рык, от которого у некоторых гостей всё же пробегают мурашки.

Авель притягивает меня к себе, и мы целуемся под крики «горько» и хохот соседей. И этот поцелуй пахнет весной, цветущими яблонями и счастьем.

Свадьбу играем через две недели. Успеваем как раз до начала сенокоса, чтобы никто не был занят.

Венчаться едем в город, в ту самую церковь, мимо которой я ходила столько раз, но никогда не заходила. Платье мне шьёт Катерина, она, оказывается, умеет. Простое, белое, с вышивкой по подолу из васильков и ромашек, как в моём саду. Фату заменяет венок из живых цветов, который Марьяна плетёт прямо утром, объясняя, что «в городе такого не видали, а зря, это ж красота-то какая».

Авель надевает свой бережно сохранённый мундир стража, мы отчистили его до блеска, нашили новые пуговицы, и теперь он выглядит не стражником, а сказочным принцем из тех книг, что я читала в детстве.

Страж остаётся дома — ему в церковь нельзя, да и места в повозке для него нет. Но когда мы уезжаем, он сидит на крыльце и смотрит нам вслед, и я знаю: он будет ждать. Он всегда ждёт.

Город встречает нас шумом, гамом, толпой. Я почти забыла, каково это — быть среди людей. Авель чувствует моё напряжение, сжимает руку.

— Я рядом, — шепчет он. — Всегда.

Церковь оказывается маленькой, уютной, с тёплым запахом ладана и воска. Батюшка — старый, седой, с добрыми глазами — смотрит на нас с лёгкой улыбкой.

— Долго же вы шли друг к другу, — говорит он, когда мы встаём перед аналоем.

— Долго, — соглашается Авель.

— Но дошли, — добавляю я. — И это главное.

Венчание проходит как во сне. Слова, которые мы произносим, кажутся мне не просто обетом, а правдой, которую я всегда знала, но не умела выразить. Кольца — простые, серебряные, их Авель купил у того самого торговца, у которого я когда-то купила книгу, — тепло ложатся на пальцы.

Когда мы выходим из церкви, солнце бьёт в глаза. Я жмурюсь, улыбаюсь, сжимаю руку Авеля. И вдруг — замираю.

Он идёт по краю площади. Не рядом, не близко. Просто идёт мимо, по своим делам. Чёрный камзол, холодное лицо, надменная осанка. Люций.

Он замечает нас в этот же момент. Его взгляд останавливается на мне, на моём белом платье, на венке из живых цветов, на моём лице, которое, я знаю, сейчас светится счастьем. Потом переводит взгляд на Авеля. На наши сцепленные руки.

Я вижу, как по его лицу пробегает тень. Удивление? Презрение? Не знаю. Но он замирает всего на мгновение. Потом отводит глаза и идёт дальше. Мимо. Прочь. В свою жизнь, в которой нет ни этого света, ни этой любви, ни этого счастья.

— Фаина? — голос Авеля возвращает меня в реальность. — Всё хорошо?

Я смотрю на своего мужа. На человека, который ждал меня, искал, нашёл и полюбил такой, какая я есть. Со всей моей болью, со всей моей магией, со всем моим прошлым.

— Всё лучше, чем хорошо, — отвечаю я.

Я приподнимаюсь на цыпочки и целую его. Прямо там, на площади, под взглядами прохожих. Нежно, крепко, долго. И в этом поцелуе вся моя благодарность, вся моя любовь, вся моя жизнь.

Когда мы отрываемся друг от друга, он смотрит на меня сияющими глазами и говорит тихо, только для меня:

— Теперь мы не просто вместе, Фаина. Теперь мы обручены судьбой и Богом. Навсегда.

Я киваю, пряча лицо у него на груди. Потому что слёзы — счастливые, благодарные — всё-таки побежали по щекам двумя жгучими ручейками. И пусть.

Закат над городом догорает золотом. А впереди дорога домой. К нашему саду, к нашему Стражу, к нашим козам, к нашей беседке, к нашей жизни. Долгой, счастливой, настоящей.