Эпилог 2

(пять лет спустя)

Лето в этом году выдалось на славу. Тёплое, но не жаркое, с ласковыми дождями по ночам и ясным солнцем днём. Идеальное для сада, для пчёл, для детей, для жизни.

Я сижу на крыльце своего дома (нашего дома) и смотрю, как утро разгорается над усадьбой. Раньше я просыпалась с первыми лучами, боясь пропустить что-то важное. Теперь я позволяю себе эту роскошь — просто сидеть, пить чай и наблюдать, как мир просыпается без моего участия.

Сад за эти пять лет превратился в нечто невероятное. Яблони, которые мы с Авелем сажали той первой весной, теперь гнутся под тяжестью плодов — крупных, налитых, пахнущих мёдом и солнцем. Груши, сливы, даже пара абрикосовых деревьев — Марьяна сказала, что здесь они не растут, а у меня растут. Я не спорю, просто улыбаюсь.

Лунница разрослась на целую грядку — теперь это не просто магический цветок, а украшение сада. К ней прибавились другие травы из книги: вьюн-самоцвет всё так же оплетает фундамент, но теперь его усики добрались до второго этажа, и по вечерам стены мягко светятся. Гости думают, что это игра света. Пусть думают.

Пчёл теперь десять ульев. Десять! Я сажаю для них специальные травы — медоносы, как говорит книга, но не только обычные, а и те, что придают мёду особый вкус. Мёд с лавандой, с мятой, с липовым цветом. И да, за ним действительно приезжают со всей округи. Иногда даже из других уездов — слухи разносятся быстро, когда продукт того стоит.

Я отпиваю чай и смотрю на противоположный конец нашей общей усадьбы. Дом Авеля изменился до неузнаваемости. Приземистая изба превратилась в добротное двухэтажное строение с пристройками. Там теперь настоящая сыроварня: большая, чистая, с новым оборудованием, которое Авель выписывал аж из столицы.

Стадо выросло втрое. У Авеля теперь два наёмных работника: братья-близнецы из соседней деревни, которые души не чают в козах и в сыре. Продукцию развозят по всей губернии, и имя Авеля Сыровара известно даже там, где никогда не слышали о Лебединой Гавани.

Но самое главное изменение не сад, не сыроварня, не пчёлы. Самое главное — беготня по дорожке, выложенной плоским камнем, по ней носятся два маленьких человечка, наши детки.

Мишеньке четыре. Он тёмненький, серьёзный, в отца — такой же вдумчивый и надёжный. Уже помогает мне в саду, таскает маленькой лейкой воду для цветов и разговаривает со Стражем на каком-то своём, только им понятном языке. Страж его слушает с важным видом и иногда кивает — я готова поклясться, что кивает осмысленно.

Анечке три. Она моя копия — светлая, улыбчивая, с ямочками на щеках. И с характером. У неё уже есть своё мнение по любому вопросу, и она готова отстаивать его до последнего, даже если вопрос касается того, какой горшок выбрать для нового цветка.

Сейчас они носятся вокруг Стража, который величественно возлежит в центре лужайки, подставив спину солнцу. Анечка пытается залезть ему на хвост, Мишенька её страхует. Страж приоткрывает один глаз, смотрит на меня с выражением «ну сколько можно», но не двигается. Он позволяет им всё.

Из сыроварни выходит Авель. Он уже не носит ту старую, потёртую рубаху — теперь у него добротная одежда, но передник всё тот же, из потёртой кожи, весь в пятнах от сыворотки. Он останавливается, смотрит на детей, на меня, и лицо его освещается той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор замирает сердце.

— Доброе утро, жена, — говорит он, подходя к крыльцу и целуя меня в макушку.

— Доброе утро, муж.

Он садится рядом, я наливаю ему чай. Мы молчим, глядя на детей, на сад, на пасеку, на сыроварню, на всю эту жизнь, которую построили вместе.

— К обеду приедут гости, — говорит Авель. — Из города. Та пара, что писала. Хотят отдохнуть недельку.

— Знаю, я уже комнату приготовила. Второй этаж, с видом на сад.

Второй этаж усадьбы теперь не пустует. Три года назад мы затеяли ремонт, дядя Гриша с сыновьями сделали его за лето. Комнаты получились светлые, уютные, с видом на сад или на лес. И я стала сдавать их желающим. Сначала просто знакомым, потом по рекомендациям, потом уже по записи.

Люди едут за тишиной. За покоем. За тем, чтобы посидеть на крыльце, послушать пчёл, подышать воздухом, который пахнет травами и счастьем. Я не беру много, но и не отказываю никому, кто действительно хочет отдохнуть. «Лебединая гавань» теперь это не просто название заброшенной усадьбы. Это место, где можно укрыться от штормов. Я знаю это лучше других.

— Мама! — Анечка подбегает, запыхавшаяся, раскрасневшаяся. — Мишка сказал, что я маленькая и не могу лезть на дерево! А я могу!

— Мишка прав, — строго говорю я, пряча улыбку. — Яблони только посажены, ветки тонкие. Вот подрастут — будешь лазить сколько хочешь.

Анечка надувает губы, но тут же отвлекается на что-то в траве и убегает. Авель смотрит ей вслед, качает головой.

— Твоя порода. Упрямая.

— И твоя, — парирую я. — Ответственная. Хороший у нас микс получился.

Он смеётся, притягивает меня к себе. Мы сидим обнявшись, и я чувствую, как внутри меня шевелится новая жизнь. Совсем маленькая, почти незаметная. Но я знаю — она там. Уже третий месяц.

Я молчу. Жду правильного момента.

Вечером, когда дети накормлены, умыты и уложены, когда Страж устроился у их дверей, на всякий случай, мы с Авелем выходим в сад. Закат догорает за лесом, окрашивая небо в нежные розовые тона. Мы садимся в беседку, ту самую, где пять лет назад он сделал мне предложение.

— Устала? — спрашивает он, беря мою руку.

— Нет. Скорее… наполнена.

Он смотрит вопросительно.

Я молчу ещё минуту, собираясь с духом. Потом кладу его ладонь себе на живот, туда, где ещё не видно, но уже чувствуется.

— Авель… у нас будет ещё один.

Он замирает. Смотрит на мои глаза, на живот, снова на глаза. И его лицо — его лицо светится так, что, кажется, ярче заката.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Третий месяц.

Он вскакивает, хочет меня обнять, но останавливается, будто боясь сделать больно. Потом всё-таки обнимает, осторожно, нежно, и я чувствую, как его плечи вздрагивают.

— Фаина… спасибо.

— За что?

— За всё. За детей. За этот сад. За эту жизнь. За то, что ты есть.

Я прижимаюсь к нему. Мы стоим в беседке, обнявшись, глядя на закат. Где-то в доме тихо посапывают дети. В сыроварне дозревает новый сыр. Пчёлы уже спят в своих ульях. Страж, верный наш Страж, охраняет покой.

Всё правильно. Всё так, как и должно быть.

На небе догорает закат. А в доме, в этом старом, когда-то заброшенном доме, тихо и тепло. Здесь спят дети. Здесь дремлет дракон. Здесь пахнет хлебом и счастьем. И здесь, в этой тишине, зарождается новая жизнь.

КОНЕЦ