Наедине

После того как лагерь был свёрнут, мы снова двинулись в путь. Правда у меня появился неожиданный попутчик.

Когда я забиралась в карету, Адалард галантно подал мне руку – неожиданное проявление заботы, которую я приняла с благодарным кивком.

Каково же было моё изумление, когда после того, как я удобно устроилась на сиденье, Адалард залез в карету следом.

– Что вы делаете? – спросила я, чуть сдвинувшись вбок, потому что вместо того, чтобы занять место напротив меня, Адалард уселся рядом, вынуждая меня чуть ли не вжаться в стенку кареты.

– Я не в состоянии сегодня ехать верхом, – равнодушно бросил Адалард. А затем бесцеремонно улёгся, устроив голову у меня на коленях. – Кое-кто не давал мне всю ночь спать.

– Что? – моему возмущению не было предела.

– Разве я не прав? – насмешливо спросил этот наглец. – Сначала ты со своей крылатой помощницей мучила мои уши, после чего, очевидно, не удовлетворившись результатом, решила проверить меня на выносливость.

Я недовольно поджала губы и отвернулась к окну.

Желания обсуждать вчерашнюю ночь у меня больше не было.

– В любом случае, я намерен доспать недостающие часы, – объявил Адалард. – И ты будешь охранять мой сон.

– Как скажете, милорд, – откликнулась я бесцветным голосом.

Адалард же, похоже, полностью удовлетворившись таким ответом, прикрыл глаза.

Карета между тем, как и накануне, быстро обзавелась пышной зелёной кроной, полностью закрывшей окна, создав внутри интимный полумрак.

Кэйли на этот раз благоразумно не стала составлять мне компанию, предпочтя нервировать своим мельтешением рыцарей и оруженосцев.

«Очень умная девочка, – подумала я. – И тактичная».

Я не сомневалась, что от совместной поездки она отказалась из-за Адаларда, чьё поведение в очередной раз ставило меня в тупик.

Некоторое время мы ехали в абсолютной тишине. Я неподвижно сидела, устремив взгляд перед собой, думая одновременно обо всём понемножку и ни о чём конкретном. Однако вынужденное безделье мне очень быстро надоело – я по натуре была человеком деятельным, и роль живой подушки для Адаларда меня совершенно не устраивала.

В идеале, мне стоило скинуть его голову со своих колен и пересесть на сиденье напротив. Только вот почему-то у меня рука не поднялась нарушить сон мужчины.

Так что, обречённо вздохнув, я откинулась на спинку сиденья и принялась неспешно перебирать волосы на макушке Адаларда, одновременно едва слышно мурлыча колыбельную, которую в своё время мне пела няня.

– Почему ты ушла от меня ночью? – неожиданно спросил Адалард, похоже, и не думавший спать.

– Остаться было бы неуместно, – ответила я, продолжая пропускать сквозь пальцы блестящие чёрные пряди.

– Почему?

Я горько усмехнулась.

– Любовницам не положено оставаться на ночь. Точно так же как вор, сделав своё дело, не остаётся в ограбленном доме, а стремится как можно быстрее сбежать.

– Глупости, – возразил Адалард. – Любовница сбегает, когда есть кто-то, кто может в чём-то её обвинить. Чьих обвинений тебе бояться?

«Собственной уязвлённой гордости и давно попранной чести», – подумала я, ощущая терпкую горечь, разлившуюся в груди.

– Я сама себе и обвинитель, и судья, – глухо проговорила я.

Адалард перевернулся на спину и направил на меня пронзительный взгляд.

– И в чём же ты себя обвиняешь? – поинтересовался он.

Я не нашлась, что ему на это ответить. Как объяснить ту бурю чувств, что болью отзывается в сердце и вызывает отвращение к самой себе?

Адалард не поймёт. А возможно и вовсе высмеет меня.

– Неважно, – я вновь отвернулась к окну, хотя из-за листвы в нём ничего видно не было. – Сделанного уже всё равно не вернёшь.

– Ты сожалеешь о том, что произошло между нами.

Это не был вопрос, Адалард был уверен в своих словах. И всё же я ответила:

– Да.

– Ясно.

Ломая ветки, Адалард высунул голову из окна и крикнул кучеру остановиться, после чего стремительно покинул карету, оставив меня одну.