Глава 37

С утра барон Генри Хоггер проснулся в сложном настроении, как это и случалось регулярно последнее время. Скоро завтрак…

Там, за завтраком, выслушивая нудные замечания мачехи, он снова сможет исподтишка рассматривать эту непонятную девушку. Иногда, когда мадам Аделаида не присутствовала за столом, барон делал вид, что задумывался о чем-то, и тогда мог позволить себе смотреть на нее долго-долго…

Если она ловила его за этим занятием, то удивленно поднимала брови, и он, слегка пожав плечами и чуть нахмурясь, как бы задумчиво и равнодушно переводил взгляд на что-то другое. Например, на стену. Ну, вроде как замечтался и не заметил, куда именно смотрит. Леди Элиз просто подвернулась, а так-то ему и дела нет до нее…

Больше всего его бесила мысль, что она верит в это! Она же девушка, как можно быть такой?! Бесчувственной, непонимающей, некокетливой… Равнодушной…

Странной, необычной, притягательной! Он никогда не знал, о чем леди думает, как поступит в том или другом случае. Почти все ее решения вызывали сперва некий внутренний протест, а по прошествии времени начинали казаться единственно правильными.

Она виртуозно управляла хозяйством, была не просто честна, но еще и бережлива. Она возродила возле замка старые грядки с пряными травами, а ведь могла даже не заботиться об этом. Она много времени уделяла леди Миранде, хотя это и не входило в ее обязанности.

Она была щедра. Первый раз мысль о щедрости Элиз очень удивила его: девушка была нищей, это и так понятно. Но она щедро дарила свои необычные знания. До этой мысли барон дошел с трудом, приводя примеры и аналогии из собственного опыта.

Он вспомнил, как марджар Арханджи однажды богато вознаградил странствующего певца Сайона, нищего бродягу с прекрасным голосом, что отказался оставаться при его дворе, но согласился переночевать.

Тот пел вечером для гостей,и марджар лично насыпал горсть золотых в грязноватую руку, сказав при этом:

-- За щедрость к моим гостям, песнопевец. Я благодарен тебе и счастлив, что слышал твое пение, соловей Аллаха.

Позже марджар пояснил своему капитану охраны:

-- Ты зря удивился, Генри. Он именно щедр к людям. Другой бы на его месте, имея такой талант, жил в палатах, ел на золоте и ублажал повелителя. И тогда мало кто мог бы слушать этого соловья. А он несет свой дар людям и часто поет на улицах за медный дирхем. Это, мой друг, и есть настоящая щедрость души – делиться талантом, умениями или знаниями.

Генри Хоггер запомнил этот случай и сейчас, сравнивая Элиз и Сайона, вынужден был признать: леди делилась своими умениями щедро, не пряча их.

Иногда, когда барон вспоминал, как расплатился за ее удивительные барельефы, он испытывал стыд и понимал, что ему далеко до мудрости марджара. Чувствовал обиду Элиз, но не знал, как загладить свою вину.

Генри нравилось смотреть на ее лицо, выделять взглядом мельчайшие детали, пытаться разобрать его на части и сложить снова.

Глаза. Странные, зеленовато-янтарные, глубокие, с обведенными четкой каймой радужками, полностью скрывающие все мысли.

Темные ресницы и брови. Пожалуй, брови особенно хороши – распахнуты к вискам, как крылья парящей чайки.

Нос совершенно классический, именно такой, как у старинных статуй.

Маленький четкий подбородок. Пожалуй, слишком решительный. Такой был бы к лицу упрямому подростку, а не юной девушке!

А ведь она такая и есть – решительная и упрямая. И это раздражало сильнее всего. Что мешало ей принять его предложение?! Сейчас жила бы, не зная нужды, могла бы одеваться, как пристало урожденной леди, а не носить этот странный наряд.

Барон хмурился, а мысли его, сами собой, бежали дальше.

Конечно, в такой одежде есть некоторые преимущества, этого он не мог не признать. Например, от нее всегда хорошо пахнет чем-то свежим и травянистым. Так может пахнуть на свежескошенном лугу, где горячее солнце выжигает дурманящий дух из клевера, ромашки, колокольчика, медово благоухающего гусиного лука и щедро смешивает с прохладными травянистыми нотками.

Это потому, что свои блузы она меняет ежедневно. Например, мадам Аделаида одевается именно так, как и положено при ее статусе. Но частенько от верхних платьев пахнет потом и приторно-сладким запахом розового масла, до которого вдовушка большая любительница.

Раньше, когда барон жил в Аджанхаре и служил марджару, запах розового масла пропитывал не только одежду его гарема, но и волосы девушек, и даже стены их комнат. Ему всегда этот сладостный дух казался заманчивым и чарующим.

Только здесь, в Англитании, столкнувшись с Аделаидой, Генри понял, что запах на самом-то деле тяжелый и навязчивый, совсем не такой, как аромат живой розы. Гораздо прилипчивее и назойливее.

Барон тряхнул головой, вызвав испуганный вскрик лакея и чуть не порезавшись о бритву.

-- Ваша светлость!

-- Все, Йохан, успокойся. Можешь брить дальше.

Лакей вздохнул, покачал головой и продолжил процесс, про себя отметив: «Что-то совсем он дерганый стал. Все думает и думает. Знаю я, о чем… -- тут Йохан тонко и незаметно улыбнулся. -- Эх, мне бы такие деньжища, как у него, разве стал бы я из-за девицы этак-то убиваться?! Сидит за столом, так есть даже забывает, все таращится. А девица-то, похоже, себя блюдет. Соврал тогда Итор зимой-то, как есть соврал. Ежели бы что было, давно бы уже попались голубчики. Кто их, лордов знает? А я бы на эту обоже евонную даже и не посмотрел. Что блюдет себя, так это хорошо, конечно. Только жеж в женщине должна быть прелесть телесная, а в этой-то чего? С какой стороны ни глянь, никакого соблазну для глаз нету, да и характер у ней – не дай бог!»

Если бы у него были свободны руки, Йохан бы обязательно перекрестился. Недавно он получил от экономки ощутимый выговор за небрежное отношение к одежде лорда. Струсил он тогда изрядно: если бы девица пожаловалась, мог бы и расчет получить.

Случалось уже такое в замке зимой этой. Как раз тот самый Итор и вылетел с работы.

«А все правильно: не твое – не смей брать! Хотя, конечно, Итор и сам дурак. Из-за этакой-то мелочи хорошего места лишился. Зачем он тот кубок спереть пытался? Ежли продать только. И то еще повезло. Могли и выпороть перед уходом, а могли и в тюрьму бросить. Чай, у лорда воровал, балбес этакий. А она, слышь-ка, пороть-то как раз и не велела. Хоть и тощая, а все ж не злобная. Вдовушка-то эвон сдобная какая, загляденье прямо, а поди ж ты – зараза и гадина, каких поискать! В бабах этих никто разобраться не может, даже и я не всегда понимаю, чего надобно им, где уж барону-то понять. У них, у господ-то, все не как у людей.» -- философски закончил он свою мысль и бритье лорда одновременно.

Этот тонкий ценитель женской красоты искренне не догадывался, почему лорд никак свои дела сердечные в порядок не приведет.

«Женщине ведь что надобно? – думал он, подавая лорду домашнюю бархатную куртку. -- Всем известно, что на подарки они падки, да и на сладости. А барон, хоть и богатей, а всего раз ей ткани отрезал на одежу. А чего бы при этаком богатстве не дарить-то? Хотя я бы вот даже и не стал кладовую зорить. Раз пирожное с кухни какое преподнесть, другой – конфектов заморских из лавки городской. Оно, глядишь, и стронулось бы… Ну, своего ума не вложишь.» -- с сожалением глянул он на барона, смахнул с его плеча прилипшую пушинку и отошел, давая возможность лорду оглядеть себя в зеркало.

Барон Генри Хоггер глянул на свою крепкую фигуру, кислое хмурое лицо и усилием воли разгладил морщинку между бровей: «Ничего, не все еще потеряно. Вот отвезу мадам в Вольнорк, сдам в руки новому мужу, а там… Дорога назад длинная, чужих глаз больше не будет, можно и поухаживать, раз уж ей так хочется. В конце концов, я Элиз не насиловал. Она сама целовалась так… -- тут барон почувствовал некое физиологическое неудобство и постарался выгнать из головы мысли о той ночи. – Конечно, девице с ее воспитанием и образованием должно быть стыдно, что она не устояла. Только вот… не похоже, что она от скромности и неловкости меня отвергает…» – морщинка вернулась на свое место, и лорд в некотором раздражении отправился в столовую.

Даже для себя самого он не мог твердо решить, почему именно отвергла его леди Элиз. Из-за своей репутации? Но ведь к Берту она собиралась поехать одна, значит не так уж и дорожит добрым именем. Да и в целом не похоже, чтобы она чего-то боялась, даже и сплетен. Он, Генри Хоггер, ей противен? Но ведь тогда ночью все было совершенно добровольно. Более того, она сама проявляла инициативу до момента…

«Ну, не могла же она не знать, что все еще девственница?! Или могла?»

Метания эти, от одного нелепого варианта к другому, еще более несуразному, продолжались уже довольно давно и не давали барону жить спокойно. А уж сны, которые частенько беспокоили его ночами, и вовсе днем вспоминать было грешно.

***

Радости моей не было предела! Мы собирались ехать в Вольнорк, но мне не придется делить карету с мадам Аделаидой! Одна эта новость радовала меня даже больше, чем вызов в кабинет барона.

Хотя и по нему я сильно соскучилась. Мне не хватало наших теплых бесед, его рассказов о службе, о восточных обычаях и еде, о приключениях в дороге, когда он еще служил в охране караванов.

Последние две недели лорд охотился где-то на границе баронства. Там ставили какую-то избу для валяния шерсти, туда он весной купил и отогнал два десятка овец. Месяц назад, по первым заморозкам из этого села пришла жалоба, что зайцев расплодилось столько, что нужно бы егерей на охоту, иначе все сады до весны обожрут.

Вернулся барон только вчера вечером, к ужину вышел довольный, а я… Что уж там, я была рада его видеть. Себе-то можно признаться. Это состояние не очень мне нравилось, так как никаких перспектив в отношениях у нас быть не могло. Я старалась реже думать о нем. Он хозяин, я наемный персонал. На этом все.

Немного похудел и осунулся, но цвет лица здоровый. Карие глаза все такие же яркие, чуть обветренные губы, теплая улыбка:

-- Рад вас видеть, леди Элиз.

-- Я тоже рада, господин барон.

-- Милый Генри, – вмешалась мадам Аделаида. – Ты уже видел карету, которую прислал за мной жених?!

Карета и впрямь была роскошна. Значительно больше баронской, с золочеными гербами на дверцах, с выходами на обе стороны, даже с маленькой печуркой внутри. Она прибыла вместе с письмом для баронессы от жениха маркиза Вэнкса еще два дня назад.

Понятия не имею, что там писал маркиз, но баронессу просто распирало от самодовольства. Она хвасталась положением в обществе своего жениха и его богатствами так, как будто заработала все лично.

Она предвкушала зимний сезон в столице, и для меня это было благо: занятая мыслями о будущем, мадам почти не цеплялась ко мне. Только без конца перечисляла богатые поместья барона и упоминала его высокородных знакомых.

-- Скоро мне предстоит попасть в это избранное общество. Ах, это так волнительно!

Я даже не злилась на капитана Арса за то, что он снова предпочел питаться с солдатами. Я его понимала.

За ужином я поймала на себе внимательный взгляд барона и, совершенно неожиданно даже для себя, смутилась. Чувствуя, как краска приливает к лицу, уткнулась в тарелку. Неловкий был момент, прямо скажем.

Уходя из столовой, лорд Хоггер напомнил:

-- Леди Элиз, жду вас утром с отчетом. До завтрака.

-- Как скажете, ваша светлость.

Вот и отправилась я на беседу, даже не успев выпить чашку чая. Интересно, что за срочность? Дверь в кабинет была распахнута, и барон, заслышав мои шаги, вышел оттуда.

-- Доброе утро, леди Элиз.

-- Доброе, лорд Хоггер.

-- Пойдемте, леди. У нас есть небольшое дело.

Я молча шла за ним по коридору, не слишком понимая, куда. На этом этаже несколько кладовок, ключи от которых есть только у барона, кладовая с тканями и три маленьких комнаты прислуги.

У хранилища тканей барон остановился и вопросительно глянул на меня. Он что, собирается пересчитывать и перемерять ткани?! Спрашивать не стала, просто молча подала ключ.

Я осталась в дверях, а лорд прошел внутрь, осматривая развешенные на стойках рулоны, перебирая и трогая края, как будто решая, какая именно ему нужна.

-- Леди Элиз, подойдите, пожалуйста, сюда, – он поманил меня рукой.

Дальше он открутил со стойки темно-зеленый толстый и плотный хлопчатый бархат и накинул мне на плечи, как шаль. Внимательно посмотрел и заявил:

-- Да, это будет хорошо. И еще, пожалуй, вот эту, – лорд ткнул пальцем в широкий рулон нежного кашемира коньячного цвета с яркой златотканой каймой. Третьей тканью стал тонкий шелковый серо-голубой бархат с рисунком из изящных серебряных цветов и листьев. Пожалуй, самый дорогой в этой коллекции. Дороже здесь только золотая парча, плохо гнущаяся от металла, и такой же златотканый яркий шелк.

-- Я запомнила, лорд Хоггер. Сколько ткани нужно отмерять?

-- Зеленый – на хороший зимний плащ, опушку для него я выделю. Кашемир и серый бархат – на красивое платье.

-- Кашемир на бальное платье? Господин барон, вряд ли мадам Аделаиде…

-- Не мадам Аделаиде, леди Элиз, – нетерпеливо перебил он меня. – Да и платья нужны не бальные. Вы сошьете себе плащ и два туалета на каждый день. Не вызывающих, таких, чтобы можно было выйти в гости.

Я оторопело смотрела на барона, не понимая, шутка это или…

Он закрыл кладовку, вернул мне ключ и открыл следующую комнату. Тут я еще ни разу не была. Несколько сундуков и больше ничего нет. Барон распахнул один из них, порылся в набитых чем-то мягким мешках и, выдернув один из них, сказал:

-- Это на подкладку плаща, леди Элиз, для тепла. А вот это… – из другого мешка он достал связку маленьких белоснежных шкурок с хвостиками. – На отделку. Только прошу вас, леди, не используйте в отделке хвосты.

Кончики хвостов на шкурках были ярко-черными, как будто их пришили от другого меха.

Я оторопело смотрела на все это богатство и не понимала, что нужно делать. Брать или отказаться?!