Глава 38

В Вольнорк въехали солидно: кортежем из двух карет, в сопровождении охраны. В первой, с позолотой на дверцах, обитала мадам Аделаида. Во второй карете я и Дебби, которая выполняла одновременно и роль моей горничной, и роль компаньонки.

В дороге ей изрядно досталось, бедняге. Мадам будущая маркиза взяла с собой двух горничных, собираясь отправить их назад:

-- В доме моего мужа найдется более вышколенная прислуга для меня!

Обе горничные путешествовали в телеге – не пристало маркизам сидеть в одной карете с прислугой. Одна из горничных слегла с сильнейшей простудой, и ее пришлось оставить в деревушке по пути следования. Так что вдовушка потребовала услуг и от Дебби.

Барон согласно кивнул, не желая слушать истерику мачехи, и Дебби пришлось оказывать мадам услуги. Хорошего настроения служанке это не добавило.

Телеги из обоза изрядно отстали. Жить оставшиеся до свадьбы два дня придется в городском доме маркиза Вэнкса. Сейчас, выходя из кареты, я осматривала огромный дворец и бегающую по двору прислугу.

Маркиз был очень богат. Это было заметно и по бордовым, с золотым шитьем мундирам личной охраны, и по шерстяной коричневой униформе лакеев и горничных, и даже по огромному двору, куда мы въехали, центр которого занимала роскошная мозаичная чаша отключенного перед зимой фонтана.

Мадам Аделаида уже прошла на крыльцо в сопровождении пасынка. Там в длиннополой шубе нараспашку, опираясь на изукрашенную трость, дожидался их сам хозяин дома. Поклоны, кокетливые улыбки мадам и довольные маркиза, а потом господа скрылись за дверями.

Нас с Дебби провел через черный ход важный лакей и сдал кланяющейся горничной. Комнатка была весьма скромной, но чистой и теплой, а жить здесь предстояло только четыре дня, так что меня все устроило.

Когда я скинула свой новый плащ на руки Дебби, горничная как-то странно оживилась, некоторое время, похоже, даже хотела что-то спросить или сказать. Но, в итоге, так и не рискнула.

Слуги принесли сундук с вещами, и девушка начала разбирать нашу одежду, попутно поясняя:

-- Сейчас господа искупаются, потом и вам можно будет с дороги помыться, леди Элиз. А одежку вашу я развешу, она и не будет такой уж мятой. А к сумеркам вам и ужин подадут сюда…

Тем временем, достав из сундука сменное платье Дебби, девушка, которая представилась мне как Мэри, ойкнула, доставая аккуратно завернутое в холстину платье из бархатного шелка:

-- Экая красота… Только, леди Элиз… -- она с сомнением смотрела на меня, но тут ее позвали из коридора, и она, спросив разрешения, вышла на несколько минут.

-- Дебби, я не понимаю, что не так. Что смущает её?

-- Так ведь, леди Элиз, одежда-то ваша не для прислуги, дорогая больно. Ладно бы шерстяное платье было хоть бы даже и из хорошей ткани, а то ведь – бархат, да еще и с кружевом, да и с серебром! А комнатку вам приготовили для простых. Вот она и сомневается, верно ли приказ поняли и все ли правильно сделали. Ежли что не так – хозяева ведь и огневаться могут, да и со двора согнать, – пояснила горничная с некоторым даже удивлением.

-- Ага, понятно.

Год уже живу здесь, а иногда спотыкаюсь на таких простых вещах! Я с удовольствием посмотрела на одежду, что развесила вдоль стены Мэри. Давно у меня не было ничего столь нарядного, дорогого и греющего душу.

За стол с господами я не садилась, но и экономка дома маркиза Вэнкса, которую я видела, когда возвращалась после мытья к себе, меня на ужин не пригласила. Я знала, что прислуга, главные из них, питаются не хуже господ. Что у них есть своя столовая комната и прочее.

В замке Эдвенч я тоже иногда ела в своей спальне. Но там это был некий знак отличия в сторону плюса. Здесь же, скорее, минус.

Еду мне принесли в комнату. Это, если я правильно поняла, показывает, что я, можно сказать, нахожусь между двумя мирами. Между обществом слуг и господ. И не принадлежу ни к одному из них. Не слишком приятное напоминание, но я решила не обращать внимания. Осталось всего два года, и я буду свободна.

«Мое имя Элиза де Бошон, его у меня никто не отнимет, А тот, кто не захочет меня принимать как равную, просто не станет моим знакомым. Кроме того, я урожденная баронесса. Правда, здесь, в Англитании, нет никаких документов, подтверждающих мой статус.

Может быть, имеет смысл съездить после во Франкию? Не самая разумная мысль: там у меня остался папаша, во власти которого я мгновенно окажусь. Нет уж, так я рисковать не готова. Обойдусь и статусом горожанки,» -- уже совсем сквозь сон я обдумывала свое будущее и все четче представляла сложности, связанные с этим.

На следующий день начали собираться гости, а мы с Дебби выбрали время и тихонько улизнули по делам. Благо, что кучер немного знал город, и нам не пришлось блуждать по узким улочкам окраины.

Сперва я нашла домик сестры Марты, передала подарки от нее и обозначила срок отъезда для Алетты.

Домик был невелик, но внутри чист. Сестра Марты выглядела рано постаревшей и изможденной. Сына и одной из дочерей дома не наблюдалось. Зато я посмотрела на самую младшую бойкую крепышку и ту саму Алетту, за которой, собственно, и приехала.

Сама девушка мне приглянулась. Не было в ней ничего от суровости тетки. Не было и тяжелой нижней челюсти или маленьких внимательных глаз. Худенькая и узкоплечая, довольно робкая, с длинноватым веснушчатым носом, но милой и ласковой улыбкой и приятным голосом.

Я даже забеспокоилась, выдержит ли она работу на кухне? Все же там довольно тяжело, а девушка не казалась сильной. Впрочем, я решила, что за поддержку Марты, которую она всегда незримо мне оказывала, я вполне могу и помочь. Не справится на кухне, можно будет попробовать из нее горничную сделать, а уж тетка проследит, чтобы и сыта была девочка, и не обижали ее.

Второе место, куда мы поехали, найти оказалось значительно сложнее. Находилось оно за крепостной стеной, окружавшей город, и кучеру пришлось стучаться в крошечные хижины и расспрашивать людей.

Наконец мы подъехали к маленькому беленому домику, подслеповато смотревшему на людей двумя сборными окошками. Изнутри они были завешены яркими голубыми шторками. Одно из них было побольше и казалось, что домик подмигивает гостям.

Из будки высунулась какая-то совсем уж несерьезная рыженькая собачонка с хитрой черной мордочкой и шумно разлаялась на недовольных фыркающих коней. Была она смешная, чуть косолапенькая, и гавкала, как мне показалось, от желания обратить на себя внимание, а вовсе не от злости.

Низкая дверь распахнулась, и выплыла очень крупная, дородная женщина с сильно загорелым лицом. Поверх холстинкового платья накинут нараспашку черный тулуп, видно длинный передник в застарелых пятнах. Голова плотно повязана сероватым платком так, что щеки как бы чуть вываливаются за края. Смотрит не слишком довольно вроде бы.

-- Надобно чего? Ежели травов каких – так говорите, вынесу, чево потребно. Цыть, ты, зараза! – рявкнула она на собачонку.

Я с недоумением посмотрела на женщину и вспомнила характеристику, которую дала травнице мадам Синт: «…Вот уж кто понимает в травах, да и сушить умеет. Живет, конечно, на самой окраине города, но продает честно и без брака. Да и чистюля какая!»

Ну, никак эта неряшливая селянка не вязалась у меня со словом «чистюля».

-- Я хотела бы, любезная, повидать тетку Мажину.

-- Болеют оне, – недружелюбно буркнула женщина. – Помирать собралась старуха, а новая травница как раз я и есть! Хейзел меня кличут, – представилась она.

Немного постояв и подумав, я все же решила: нужно посмотреть, что там и как. Ну, не зря же ехала так далеко? Скомандовала:

-- Проводите меня к тетушке Мажине, любезная.

Может быть, толстуха и собиралась возразить, но, бросив взгляд на стоящего у дверцы кареты кучера с кнутом, передумала и недовольно бросила:

-- Ну, ить проходите тогда… -- она отступила, пропуская меня внутрь.

Домик был не так уж и тесен внутри. Небольшая беленая печь потрескивала поленьями, а воздух был пропитан сладковатыми и пряными запахами различных трав. Десятки пучков висели вдоль стен, часть, стоящая на массивной низкой полке, была плотно упакована в большие глиняные горшки и закрыта крышками, только один, похоже, недавно открыли. Он благоухал чем-то острым и резким, да и сушеная трава была мне незнакома.

Толстуха, оценившая мой «господский» статус, аккуратно подпихивая меня под спину, двигала в закуток за печью. Там было совсем темно, и я не сразу разглядела, что на простой деревянной лежанке устроилась сухонькая женщина лет шестидесяти.

Не такая уж и старуха, но явно не слишком здоровая. Темное от жара лицо, по которому сбегают крупные капли пота. Сорочка влажная, и запах не слишком свежий.

Она зашлась кашлем так, что мне стало страшно: казалось, сейчас надорвется. Толстуха, подвинув мне табуретку, равнодушно смотрела, как заходится в кашле больная, недовольно бубня:

-- Вота, тетка Мажина… Пришли и требовают… А я сказала, что помираете, так не верять!

-- Попить дай.

-- Чаво?!

Я вдохнула-выдохнула и почти спокойно скомандовала:

-- Теплой воды дай тетке Мажине.

Недоуменно глядя на меня, толстуха пошла к печке, чем-то погремела и вернулась, держа в руках грязноватую серую кружку из обливной глины. Руки серые, с черными ногтями. Над кружкой вился заметный парок – вода явно была слишком горячей.

Я только головой мотнула от досады и скинула плащ на табуретку и зло сказала:

-- Показывай, где и что.

Все еще пялясь на меня, но теперь почти с испугом, Хейзел прошла к печке и повела рукой:

-- Вот тута все и есть.

Женщина за печкой заходилась кашлем, а я, заприметив в углу рукомойник, вымыла руки, вытерла красивым полотенцем с каймой цветной вышивки и принялась мыть кружку. Рядом с рукомойником лежал небольшой кусочек серого мыла. Да и сам домик, и все вещи в нем говорили, что хозяйка не привыкла пить из грязной посуды.

В котелке на печи кипела вода, я отлила немного в кружку и отнесла Дебби:

-- Остуди, пожалуйста.

Та покивала головой и отставила парящую воду в сторону, в маленький сугробик. Мороз был не крепкий, снегопадов серьезных еще не было, но так всяко быстрее остынет. Я кивнула и вернулась в дом.

Женщина, прекратив мучительно кашлять, тихо, боясь напрячь горло, спросила:

-- Чегось хотели-то, барышня?

-- Сейчас вода чуть остынет, я вам попить дам. А если скажете, какие травки заварить, отвар сделаю.

-- Не поможеть уже ничо, – слабо махнула она рукой. – Поскорей ба господь прибрал…

Внимательно глянув на меня, женщина с минуту молчала, сипло дыша с каким-то присвистом, а потом сказала так же тихо и медленно, но совершенно другим тоном:

-- Вы Хейзел выгоните, я поговорить хочу.

Я только посмотрела на толстуху, как та, закивав головой, попятилась к дверям. Я вышла вслед за ней и Дебби подала мне теплую воду. Зашла в дом и раздернула шторки: пусть хоть чуть светлее будет.

Тетушку Мажину я напоила, ощутив, как она горит. У нее явно была очень высокая температура, и я спросила:

-- Может питья кислого сделать? Жар тогда меньше будет.

Женщина слабо ворохнулась и так же медленно, боясь очередного приступа кашля, проговорила:

-- Что за нужда вас привела, барышня?

-- Да особой-то нужды и нет, поучиться у вас хотела. Приехала, а тут вот…

-- Грамотная?

-- Да.

-- Добрая…

-- Да не в доброте дело, -- отмахнулась я. – Просто нельзя же грязную воду пить, да и при жаре горячая вода – не лучшая идея.

-- Вот я и говорю, добрая. Белку заберете с собой?

-- Что, простите?!

-- Собачку…

С минуту я соображала…

-- Вы хотите, чтобы я забрала вашу собаку?!

Тетушка Мажина прикрыла глаза, разговор давался ей с трудом. Помолчав, пояснила:

-- Хейзел в травах понимает немного, но грязнуля, да и жадная. Дом я ей свой за уход отдам, не жалко. А Белочку мою она уморит.

Немного подождала, пока выровняется сиплое дыхание, и продолжила:

-- Книгу я писала. Там и рисунки есть, сами посмотрите. Отдам, если побожитесь…

-- Да что вы раньше времени…

-- Не перебивай! – она повысила голос и снова зашлась лающим кашлем.

Я протерла ей лицо чистой тряпицей и дала еще глоток воды. Она лежала, слабо сипя и приходя в себя.

-- У меня легкие всегда слабые были, второй раз за осень так вот слегла. И уже понимаю, что не встану, – отдышалась и продолжила: -- Хейзел все равно грамоты не знает.

-- Может быть, вам доктора позвать? Или вы хотите что-то? У меня есть деньги, я могла бы…

Она только махнула на меня рукой и чуть раздраженно поморщилась:

-- Возьмешь Белку?

Говорила женщина чисто, свободно. Так, как будто была не простой селянкой. Как будто училась коверкать речь для маскировки, а теперь в этом нужда отпала.

-- Возьму, – у меня в горле стоял комок, и я никак не могла сообразить, что нужно сказать и как ее уговорить. Ну, есть же у нее травы?!

-- Не мечись, дорогая, – произнесла она с какой-то даже иронией. – Все там будем, а уходить нужно достойно, позаботившись о тех, кто остается. Сундук открой, забери и ступай. Устала я…

-- Я завтра еще приду.

-- Приходи – слабо улыбнулась женщина.

Так я стала обладательницей толстенной рукописи с рисунками и грязной замызганной Белки, которая скулила и вырывалась из рук. Под клочкастой шерстью ощущались тонкие ребрышки, я прижимала к себе закутанную в тряпку собачонку и ревела всю дорогу от какой-то дикой несправедливости жизни.

Утром я присутствовала вместе с бароном в храме, где наконец-то мадам Аделаида стала маркизой Вольнорк. А как только гости сели за стол, уехала к тетушке Мажине.

Как я и боялась с вечера, встретила меня только хмурая Хейзел, которая буркнула:

-- Свезли уже на погост…