Глава 53

Счастливый, жизнерадостный шум наполнял Ольденхолл с самого утра, заменяя пение птиц и скрип телег. Смех детей, крики Марты с кухни, где что-то особенно вкусное шипело на сковородах, глухой стук топора Годфри где-то у сарая и… мелодичный перезвон молоточков из мастерской. Седрик что-то мастерил. Опять.

Я стояла на крыльце, прислонившись к косяку, и просто дышала. Воздух пах свежескошенной травой, теплой землей и… миром. Настоящим, глубоким миром, который мы выковали здесь своим трудом. Прошло несколько лет с той страшной ночи пожара и стремительного падения Кадвала. Года, которые изменили все.

Восстановленная мельница гордо возвышалась на холме, ее новые крылья, чуть изогнутые по эскизам Седрика, ловили ласковый летний ветерок, вращаясь с тихим, деловитым гулом. На конфискованных землях Кадвала (он всё таки сознался в причастности к смерти моего отца), золотилась пшеница — ровными квадратами севооборота, перемежаясь с изумрудными полосами клевера. Деревня разрослась, появились новые, крепкие дома с нашими улучшенными печами. А у школы, которая теперь работала и для детей из соседних деревень, стоял новый предмет гордости — большая солнечно-желтая теплица, где зрели не только помидоры, но и другие диковинки, приносящие солидный доход.

— Мама! Ма-а-ам! Смотри!

Моя маленькая ракета в платьице, выпачканном в земле, с рыжими хвостиками, торчащими в разные стороны, неслась через двор, сжимая в кулачках что-то мелкое и явно шевелящееся.

— Анна София Ольденхолл, — я сделала строгое лицо, но углы губ предательски подрагивали. — Что у тебя в руках? И где твой брат?

— Жучка! — торжествующе объявила она, подбегая и задирая ручонку. В ладошке действительно копошился блестящий жук-олень. — Красивый! А Лео… — она махнула головой в сторону мастерской, откуда доносился азартный стук, — …папа делает ему мельницу! Ма-а-ленькую! Настоящую!

— Настоящую модель, принцесса, — раздался знакомый теплый голос за моей спиной. Седрик вышел на крыльцо, вытирая руки о тряпицу. В одной руке он держал миниатюрное деревянное крылышко, а за другую цеплялся наш двухлетний сынишка Лео, его карие глаза горели любопытством. — Чтобы наш маленький инженер понимал, как работает большая. Правда, сынок?

— Па! Мельница! — Лео ткнул пальчиком в крылышко и засиял.

— Вот именно, — Седрик подхватил сына на руки, подбрасывая вверх, отчего тот завизжал от восторга. — Но сначала — завтрак. И умыться. Оба мои механика похожи на угольщиков. — Он посмотрел на меня, и в его глазах, таких же ярко-голубых, как в день нашей первой встречи, но теперь бесконечно более глубоких и спокойных, отразилось все наше счастье. — Ты готова к нашествию, хозяйка Ольденхолла?

— Всегда, — улыбнулась я. — Марта уже грозится, что съест всю яичницу с помидорами сама, если мы не поторопимся. Анна, отпусти жука, пусть идет к своей семье. И руки! Помой с мылом!

Завтрак в большой столовой был, как всегда, радостным событием. Марта ставила на стол дымящуюся сковороду, ворча, но с сияющими глазами. Годфри, уже отложивший топор, с важным видом наливал всем парное молоко. Том резал копчённый бекон. Доченька пыталась накормить куклу крошкой хлеба, а сын Лео уплетал яичницу, размазывая ее по щекам и требуя «мельницу!». Седрик ловил мои взгляды через стол, имы улыбались друг другу.

— Как там новый дренаж на восточных полях? — спросил Седрик, отодвигая тарелку. — Бертольд говорил, вчера закончили укладку труб.

— Проверим после завтрака, — кивнула я, отнимая у Лео ложку, которую он пытался засунуть в ухо. — Если система работает как задумано, то заболоченный участок наконец станет плодородным. Там отлично пойдет лен.

— А у меня сегодня «банный день»! — объявила Марта, ставя перед нами кувшин с медовым сбитнем. — Новая печка в бане раскочегаривается — надо испытать. По плану баронессы! Больше пара, меньше дыма. Если все пойдет хорошо, к зиме вся деревня в баньке будет париться. Кости согревать!

— Только не перетопите, Марта, — усмехнулся Седрик. — А то снова придется вытаскивать вас оттуда, как в прошлый раз, красную, как наш лучший помидор.

— Барон! — вспыхнула Марта, но глаза ее смеялись. — Это я эксперимента ради! Для науки!

— Конечно, для науки, — подмигнул ей Годфри, вызывая всеобщий смех.

После завтрака мы с Седриком, оставив детей на попечение Марты и Годфри, отправились на восточные поля.

— Держи, — муж протянул мне руку, помогая перейти через неглубокую канавку. Его пальцы, шершавые от работы с деревом и металлом, крепко сжали мои. Такое простое прикосновение, до сих пор вызывало теплые мурашки. — Смотри, вон Бертольд. Уже проверяет.

Крестьянин махал нам рукой у края большого, недавно осушенного поля. По краю аккуратно уходили в землю глиняные трубы нового дренажа.

— Баронесса! Барон! — Бертольд сиял. — Работает! Смотрите! Вода уходит! Еще вчера тут лужа по колено была, а теперь — почти сухо! Чудо!

— Не чудо, Бертольд, физика, — поправил его Седрик, но сам с удовлетворением осматривал работу. — Хорошо легли. Значит, к осени тут можно сеять.

— Да уж, — Бертольд с благоговением потрогал трубу. — Теперь и ветряк, и вода — все под контролем. Жить да радоваться. Ох, и помнят же еще люди, как тут при Кадвале тонуло все. Теперь — благодать. Спасибо вам!

Мы прошлись вдоль дренажной линии, обсуждая детали, планы на следующий сезон. Потом Седрик предложил подняться на мельничный холм — проверить подшипники на главном валу. «Для профилактики», — сказал он, но я знала, что ему просто нравилось там быть. На вершине, где когда-то бушевал адский огонь, теперь царили мир и мощный, ритмичный гул работающей механики. Вид отсюда был потрясающий: плодородные поля, зеленая лента реки, ухоженная деревня, теплицы, сверкающие на солнце, и вдалеке — крыши богатого Айхенвальда, поместья Седрика.

Мы стояли у основания мельницы, слушая ее мощное, ровное дыхание. Седрик провел рукой по гладко отесанному дубу стены, его взгляд задумчиво скользнул по лопастям, рассекающим воздух.

— Помнишь? — тихо спросил он. — Как она горела. Казалось, все кончено. Все наши надежды.

— Помню, — кивнула я, непроизвольно прижимаясь к его плечу. — Помню, как мы стояли здесь потом, в пепле… и знали, что отстроим всё. Вместе.

— Всегда вместе, Лиана, — он повернулся ко мне, его голубые глаза стали серьезными, глубже обычного. Он взял обе мои руки в свои. — С того самого дня, как я приехал сюда по велению графини и увидел тебя на крыльце… с твоей решимостью и добротой… я знал, что нашел что-то невероятное. Не просто союзницу и подругу по книгам. — Он сделал паузу, ища слова. — Я нашел родственную душу. Женщину, которая видит мир так же, как я. Которая ценит не титулы, а сердца людей. Которая борется не мечом и злым языком, а трудом и упорством. Ту, что превратила пепел в… вот это. — Он жестом обвел горизонт. — И которая подарила мне Анну, Лео… и этот дом. Настоящий дом!

Сердце забилось чаще. Я смотрела на него, на этого неугомонного барона-механика, ставшего моей опорой и отцом моих детей.

— Лиана Ольденхолл, — он произнес мое имя мягко, но четко. Без титулов. — Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете. Я люблю тебя, — муж поднес мою руку к губам, целуя пальцы.

Слезы навернулись на мои глаза, но это были слезы чистой, светлой радости.

— Седрик, — прошептала я, чувствуя, как с губ срывается широкая, счастливая улыбка. — И я люблю тебя!

Он засмеялся, подхватил меня на руки и закружил, несмотря на мой смех и притворные возражения. Гул мельницы сливался с биением наших сердец, празднуя новое начало моей новой жизни.

КОНЕЦ