Глава 50. Зима в Онеге

И всё-таки мы остались зимовать в Онеге. Сын так и не пригласил Алябьеву к себе в гости, хотя Варя проболталась, что «бабушка писала дяде об этом». А оставить их тут одних было бы слишком жестоко. Конечно, можно было бы снять в Архангельске на зиму приличную квартиру и расположиться в ней, но это означало бы, что нам пришлось бы потратить всё то, что мы заработали на продаже жемчуга. И весной всё пришлось бы начинать с нуля.

Пока же я решила отказаться даже от поездки в Санкт-Петербург. Вместо этого я написала туда письмо с запросом информации о договоре аренды. Сопроводила я этот запрос заверением в готовности незамедлительно оплатить весь долг по этому договору, какой только возник за время его действия.

Мы по максимуму утеплили те комнаты, которые использовали постоянно, и отгородились от тех, без которых в холодное время можно было обойтись. Таком образом, на втором этаже отапливать нам нужно было лишь спальни (Варе пришлось переехать в комнату сестры), гостиную и столовую. А на первом этаже как раз под этими комнатами располагались кухня и комнаты слуг, что тоже было очень удобно.

Мне было удобно работать в кабинете, но я решила, что пока могу без него обойтись — он находился в другой части дома. Равно как и комната с пианино.

Я ожидала, что эти действия наткнуться на противодействие Алябьевой и девочек, но, похоже, они и сами понимали, что сохранять в морозы прежние привычки было бы расточительством.

На осенней ярмарке в Онеге мы закупили необходимые продукты. А часть товара Климент Прокопьевич привез из Архангельска, куда он съездил с большим успехом. Он выгодно продал и жемчуг, и заколки для волос. Спиридонова написала мне, что заколки раскупили в тот же день, когда она выложила их на витрину. И покупательницы спрашивали еще.

Обрадованная ее письмом, я скупила весь жемчуг на Онежском побережье, о каком только смогла узнать. Тем более, что мой прежний основной конкурент Стрельников сидел в тюрьме. Только теперь уже жемчуг я покупала не для перепродажи, а для того, чтобы использовать его в производстве украшений.

С каждым разом заколки у чеканщика получались всё лучше и лучше — он уже набил руку и прекрасно понимал, что именно требуется сделать. Так что я надеялась, что зимой, пока у жемчуголовов будет простой, мы сможем заработать на производстве дамских украшений.

Параллельно с этим мы с Юлией Францевной, пока еще было тепло, занялись разбором вещей на чердаке и в чулане. Там было много старой мужской одежды, которая давно уже вышла из моды, но ткань с которой можно было использовать для пошива одежды для слуг или для каких-то хозяйственных нужд.

Часть мебели из комнат, которыми мы не пользовались, можно было бы продать. Вот только найти на нее покупателей в Онеге мы не смогли. В уездном городе было не так много богатых домов, и их обитатели предпочитали привозить шкафы и диваны из Архангельска, а то и из столицы, пусть даже это и было дорого. Для других же жителей наша мебель была слишком помпезной и плохо вписалась бы в интерьер.

Часть книг из кабинета я перенесла в столовую, заняв ими один из шкафов. И Шестаков по моей просьбе привез из Архангельска еще десяток книг, названия которых я ему написала. Я хотела продолжать занятия с Варей и Глашей, и мне нужны были те произведения, которые они с интересом стали бы читать.

Алябьева, увидев новые книги, сначала укоризненно покачала головой. Но вскоре я увидела, как она взяла к себе в спальню книгу Гюго «Собор Парижской Богоматери». И на протяжении нескольких дней после этого она выходила к завтраку с покрасневшими от слёз глазами. Не осталась чужда чтению и Татьяна, ее особенно впечатлили романы Дюма. Да и чем еще можно было заниматься девочкам и женщинам, которые жили в особняке, распложенном за пределами города?

Впрочем, в Онеге мы бывали часто — и по делам, и просто так. Тане и Варя нужно было общаться со сверстниками, так что мы охотно приезжали в дома, где были дети их возраста.

Я уже почти влилась в местное общество и не чувствовала себя тут белой вороной. Правда, в гостях у градоначальника я всё равно ощущала себя не слишком комфортно.

Дубинины еще не оставили надежду сделать свою дочь графиней Меркуловой, так что на любом званом вечере их старались посадить рядом и во время ужина, и во время игры в карты. Мне почему-то это было неприятно. Но раз сам Илья Александрович недовольства этим не выказывал, то вполне возможно, что его такое положение вполне устраивало. Анастасия Зиновьевна была достаточно красива и обладала всеми качествами, какими полагалось обладать благородной барышне. А если граф собирался вести в Онеге бизнес, то такой брак мог оказаться ему даже полезным.

С приближением зимы, как и предупреждал Меркулов, летний неурожай сказывался всё больше и больше. Часть мужиков из деревень уже подались в города, чтобы заработать хоть что-то, что помогло бы их семьям продержаться до весны.

Поговаривали, что люди уже стали добавлять в еду сосновую кору и печь хлеб с примесью лебеды.

— Так ведь а как иначе? — вздыхала Глафира Авдеевна. — Едят, едят сосновую заболонь. Сушат, мелют, добавляют в муку.

Сосновой заболонью называли слой молодой древесины, что находился между корой и стволом. Хлеб с ее примесью получался горьким и наверняка был вреден для желудка. Вот только еще более вредным для желудка был голод.

Я попыталась привлечь к этой проблеме внимание Дубинина, но тот только руками развел.

— Голубушка Екатерина Николаевна, да что же я могу поделать? Каждого из своих запасов мне накормить не под силу. Да и не первый раз у нас такое, как-нибудь, авось, продержатся.

Цены на зерно взлетели в несколько раз, и если бы мы не закупили его еще осенью, то уже и сами не смогли бы его себе позволить.

Мы старались поддерживать хотя бы семью Глаши Меньшой — отправляли им и муку, и картошку. Но я понимала, что это была капля в море.

А меж тем приближалось Рождество Христово, и всё вокруг наполнялось ожиданием праздника.