Глава 55. Весна

По самым скромным подсчетам путешествие Меркулова в Санкт-Петербург должно было занять не меньше месяца. Но прошло уже три, а он так и не вернулся.

Его лесопильный завод работал без сбоев под руководством опытного управляющего, и в Онеге всё громче раздавались разговоры о том, что граф не вернется на север вовсе.

— С чего бы ему менять столицу на такую глухую провинцию? — вопрошала как-то на званом обеде жена исправника. И сама же на свой вопрос отвечала. — А не с чего. В Петербурге у него и дом, и семья. А тут что? Съемная квартира, которая ничуть не соответствует его статусу.

Мне показалось, что Дубинина метнула в ее сторону отнюдь не приветливый взгляд. Супругу градоначальника такие предположения явно не радовали. Но возразить ей было нечего.

Я и сама уже склонна была признать, что граф останется в столице. Он наигрался в бизнесмена и, возможно, предпочел вернуться к тому образу жизни, который был свойственен российскому дворянству. Балы, приемы, разговоры в салонах. А делами должны заниматься те, кому за это платили.

И всё-таки я еще надеялась, что он не забудет о своем обещании насчет обоза с продовольствием. Он же хотел привезти сюда зерно и муку.

Но вскоре я узнала, что обоз из Петербурга действительно пришел. Вот только сам Меркулов его не сопровождал, хоть и прислал с обозом письмо архимандриту Кириллу.

Обоз прибыл напрямую в монастырь, что вызвало некоторое неудовольствие Дубинина, который полагал, что именно он, как глава уезда, должен иметь право распределять продукты.

И когда новость об этом дошла до меня, я не удержалась и поехала в Пертоминский монастырь, чтобы узнать всё из первых уст. Со мной поехали и Юлия Францевна, и девочки, и даже Юшкова, которая никогда прежде там не была, но была много наслышана об этом месте.

В этот раз монастырь выглядел совсем по-другому. Там по-прежнему было много народа, но сейчас на лицах монахов, послушников и всех тех, кто пришел сюда в поисках пропитания, уже не было той печали, что я видела прежде. Прибывший обоз привез достаточно продуктов, чтобы их хватило на прокорм местного населения до самой посевной.

За то время, что монастырем руководил архимандрит Кирилл, авторитет обители вырос. Тут был построен дом, в котором обрели приют голодающие дети, водяная мельница, пристань и начато строительство гостиницы для паломников, отремонтирована дорога, что вела к монастырю. На этих работах были заняты местные крестьяне, которые, таким образом, получили возможность заработать деньги на покупку зерна.

И сам настоятель тоже повеселел. Он улыбался и даже шутил. Правда, в глазах его всё равно была какая-то грусть.

— Как многое тут переменилось, ваше высокопреподобие, — сказала я. — Вы стали тут заботливым хозяином.

— Моя заслуга в том невелика, — он покачал головой. — Господь всё управил. Да добрые люди помогли. Денежных переводов из столицы поступило много.

— Значит, не зря вы в газетах обращение разместили.

— Это мы с вами, ваше сиятельство, думаем, что не зря, — вздохнул он. — А вот Синод указал мне на то, что я не имел права вести сбор пожертвований без разрешения епархиальной власти. И губернатор был моими действиями недоволен. И если бы не снисходительное ко мне отношение епископа Архангельского и Холмогорского Нафанаила, так наложили бы на меня серьезное взыскание, а то лишили бы и сана.

Да, вот так оно оказалось, что местные власти — и уездные, и губернские — не смогли оценить того, что сделал настоятель для голодающего народа. А вот сам народ оценил.

И когда этой же весной было принято решение о переводе архимандрита Кирилла настоятелем в другой монастырь, и иноки, и крестьяне расставались с ним с большой неохотой. Местные жители даже направили письмо цесаревичу Александру, прося оставить настоятеля в Пертоминском монастыре, ибо «он их поил, кормил, обувал и одевал».

Весна выдалась в Онеге не слишком ласковой. Еще возвращались морозы и мокрый снег, и только в мае земля начала оттаивать. В распутицу дороги становились труднопроходимыми, и мы теперь редко выезжали из дома.

Ходили смотреть на то, как вскрывалась ото льда река. Лес стоял еще почти голый, только набухали почки да кое-где желтели цветы мать-и-мачехи.

А потом пришло лето. С зеленой травой, со щебетаньем птиц, с рожью, что, наконец, взошла на полях.

И когда на берегу реки снова появился Ефим Ильич Коковин, я встретила его как старого друга.

— А жемчуг-то нынче будет?

— Будет, — ответил он. — Река наша жемчужная. Она всегда родит. А жемчуг что же, лежит на дне, во тьме и холоде, растет годами. Но если достать — сияет. Так и душа человеческая. То скрыта за семью печатями, а то вдруг нараспашку.

А Меркулов так и не приехал. И я чувствовала себя неловко перед самой собой. За то, что позволила себе его ждать и надеяться. А ведь он мне ничего не обещал. Он даже никогда не говорил со мной о чувствах.

Мне не в чем было его упрекнуть. А если я вообразила себе невесть что, то это была моя ошибка. И сейчас мне следовало выбросить его и из мыслей, и из сердца. И снова браться за дело.