Глава 11

* * *

Астер Ретель-Бор

Плещется вода. Она волнуется и шумит. Шелестят опавшие листья, щёлкают и щебечут птицы. Завывает ветер. Эти звуки становятся первыми, что я слышу.

Приоткрываю глаза и щурюсь. Больно глазам от яркого и холодного света. Свет сияет и слепит сквозь редкую листву.

Неужели это смерть?

Если она за мной пришла, то тогда почему мне так больно?

Вся моя спина и правый бок пульсируют. Голова болит так, что проще её отрубить и выбросить.

Пытаюсь сделать глубокий вдох, но боль простреливает тело и я поперхнулся.

Выкашливаю воду, сплёвываю кровь и грязь.

Невольно издаю стон, переворачиваюсь и становлюсь на четвереньки. На одном лишь упрямстве вытаскиваю себя из холодной реки.

Тяжело дышу. Воздух выходит со свистом. Стискиваю зубы, чтобы не стонать.

Выбираюсь на берег и падаю на здоровый бок — на мягкий мох и гниющие сучья у кромки воды.

Какое-то время лежу, тяжело дыша, и щурясь, смотрю на голубое безоблачное небо за чёрными ветвями с редкими листьями.

Дыхание со свистом вырывается из сорванного горла.

Трогаю рукой раненный правый бок и подношу пальцы к лицу — измазаны кровью.

Спина тоже горит огнём, пульсирует и хочется в голос стонать.

Несмотря на дикую боль — я всё-таки жив. Но только…

— Кто же я? — хриплю самому себе.

Последнее, что помню — это бой не на жизнь, а на смерть. Помню, что домой возвращался я с отрядом, и нападение оказалось неожиданным для нас.

На нас напали наёмники. Не разбойники, не враги, с которыми новый король заключил мир, а воины, что пришли с одной лишь целью — убить.

Но я жив…

Всё ещё жив, несмотря на все старания войны и наёмников.

Я промок насквозь. Лежу на берегу реки и не могу вспомнить ни себя, ни в какой стороне мой дом. И есть ли он у меня?

Чутьё говорит, что есть.

Порыв холодного ветра проносится над речным берегом, и я начинаю дрожать. Да, я выжил в смертельной схватке, но остаться в живых и дальше — это будет гораздо труднее.

С трудом вспоминаю, что наёмников было гораздо больше по численности. Пятьдесят наёмников против десяти. И нападение случилось перед рассветом. Расслабились, решили, что раз война окончена — то беды ждать не стоит.

Сажусь и морщусь от боли. С губ невольно срывается стон.

Поднимаюсь на непослушные ноги, держусь руками за шершавый ствол дерева.

Прислоняюсь левым боком к дереву и выскребаю из носа, ушей и глаз грязь да засохшую кровь.

После снимаю кольчугу и остальную одежду, дабы оценить свои увечья.

Правый бок покрывают кровоподтёки — рёбра в синяках. Уверен, несколько из них сломаны. Но не рёбра волную меня, а глубокая рана, оставленная мечом. Полоса проложена от груди до бедра.

Заглядываю себе за плечо. Мне удаётся увидеть, что вся спина представляет собой сплошное кровавое месиво — изодранная и кровоточащая.

Со спиной поработал зазубренный топор.

Я чувствую невыносимую боль, но я должен терпеть и выбираться отсюда. Должен найти выживших после боя и помощь. Без целителя я долго не протяну. Значит, нужно спешить.

Меч неизвестно где. Из оружия у меня имеется лишь короткий клинок, припрятанный в голенище сапога.

Хоть какое-то оружие есть.

Но в любом случае перспектива удручает: я нахожусь в одиночестве посреди лесов и даже понятия не имею, где именно. Я не помню себя. Не помню и не знаю, куда нужно идти. Правда, можно пойти вдоль реки. Все реки текут на север, с гор к холодному морю. Значит, пойду на север. Почему-то туда тянет, а не на юг, высоко в горы.

Но меня ждёт впереди холод. Смертельный холод.

Если не просохну и не залечу раны, то на вторую ночь у меня руки и ноги почернеют от холода. И тело моё начнёт гнить кусок за куском, прежде чем я дойду до людей. Или же, я раньше сдохну от голода.

— Проклятье… — бормочу устало.

Но паники не испытываю. Ощущаю лишь сожаление и смятение. Не совсем приятно не знать о том, кто ты есть.

Вздыхаю и со стоном вновь одеваюсь. Мокрая одежда неохотно слушается.

Раны болят так, что впору орать и молить Инмария о скорой смерти. Но я терплю.

Я должен найти отряд. Есть надежда, что я выжил не один.

Но после долгого плутания по лесу, когда уже светило уходит в закат, наконец, я выхожу на лагерь.

Это мой лагерь.

И глядя на него, понимаю, что надежда только что рассыпалась пеплом и сгинула в небытие.

Смотрю на кровавое побоище и не могу сдержать эмоций. Падаю на колени и остервенело, вдавливаю пальцы в податливую землю, орошённую кровью моих боевых товарищей. В груди клокочет ярость, боль и горечь от подлой и недостойной смерти.

К моим слезам примешивается мелкий колючий дождь.

Под холодными брызгами высохшие волосы вновь прилипают к голове и лицу.

Прижимаюсь лбом к сырой земле и рычу, разрывая лёгкие и срывая голос. Пальцами вырываю комья грязи и до боли сжимаю руки в кулаки.

Поднимаю лицо и вновь гляжу на мёртвый лагерь.

Вот чёрный опалённый круг, где был разведён костёр, на котором варилась похлёбка. Угли, сучья и котёл втоптаны в землю.

Вся земля истоптана копытами разбежавшихся или уведённых наёмниками лошадей.

Вот большое поваленное дерево, на котором сидели мои товарищи и предавались грёзам о скорейшем возвращении домой, а теперь трое из них были повешены на высокой сосне со вспоротыми животами.

Я вижу разбросанные по поляне личные вещи — обрывки и обломки.

Ещё двое моих людей лежат сломанными куклами — изрубленные точно зверским мясником.

Бреду на непослушных ногах по поляне дальше и нахожу остальных.

Все мертвы.

Все зверки убиты.

Я тоже должен быть убит и мёртв.

Меня, как и остальных пытались изрубить в клочья, но вот незадача — я сорвался с обрыва и упал в реку, что вынесла меня далеко от лагеря.

Это-то меня и спасло.

Но я не чувствую радости. Меня начинает глодать вина — я жив, а мои товарищи нет.

Но не время предаваться печали и горю. Убийцы могут вернуться в любой момент. Я должен спешить. Должен уходить отсюда.

Но…

Также я должен предать тела убитых боевых товарищей огню.

Пусть у меня тело трясётся в агонии, горит и стонет, но тела своих людей так я не оставлю.

Среди обломков нахожу огниво и кремень. Нахожу флягу с водой и худой мешок с хлебом.

Снимаю с дерева тела.

Собираю ветви, складываю их в погребальный костёр. Мёртвых кладу друг с другом. Оружие вкладываю в холодные руки.

Высекаю искры и развожу костёр.

Долго гляжу, как огонь сначала с неохотой, а после уже жадно поглощает тех, кто ещё совсем недавно был жив.

Пока огонь освещает округу — я ищу оставшиеся целыми вещи. Всё, что может мне пригодиться. Походный мешок нахожу бесформенной кучей в кустах неподалеку. Его содержимое разбросано. Но я собираю и заталкиваю всё обратно.

Верёвка, кусок вяленого мяса, ещё один нож и тёплая шкура, покрытая въевшейся грязью.

Сгибаться больно. Перед глазами периодически темнеет. Голова идёт кругом, но я ещё держусь.

Не забываю и про котелок — мятый и почерневший. В нём мы отрядом варили еду и вместе ели из него…

Снова гляжу на костёр, что озаряет темноту леса и говорю простуженным голосом:

— Мы с вами ещё встретимся, друзья. А до тех пор, прощайте.

Гляжу на котелок и говорю совсем тихо:

— Отныне нас только двое, ты да я. Только мы остались живы…

Засовываю его в походный мешок и направляюсь от этого места прочь так быстро, как только могу.

Иду на север, туда, где как мне кажется, меня ждут.

Инмарий, верни мне память, ибо без памяти я и не человек вовсе.

* * *

Изабель Ретель-Бор

Ну конечно же, я имела представление о местных дорогах. Но представлять — это одно, а видеть и чувствовать всю эту «прелесть» на своей шкурке — совершенно другое.

Одним словом, дороги в графстве Ретель-Бор — сплошное горе.

Еду я вместе с Элен и Омаром в деревню «Виселки» к его отцу — целителю.

Ехать до места назначения — часа три.

И у меня ей-ей, после десяти минут тряски возникло стойкое ощущение, что прибудем мы лишь наполовину живыми.

Когда по сухому, летом — возможно и быстрее будет. А вот сейчас, когда осень и близится скорее зима… Непролазная грязь. Это же, сколько карет тут убилось! И бедные кони! После поездки по этим дорогам и кареты и коняки — это калеки.

— А что же будет, когда дожди пройдут сильные, да когда снег сходить начнёт? — задаю риторический вопрос.

Элен и Омар вздыхают.

— В дождливую осеннюю пору все деревни как неприступный замок, отрезаны от лежащего рядом мира.

Угу, думаю про себя, всё графство, как забытый остров в океане, как станция Северный полюс. Одни. И помощи хрен дождёшься. Всё нужно своими ручками делать. Ну не дело это, такие дороги! Не дело!

Хоть грязеход бери и придумывай. Только на чём он ехать-то будет?

На чём, на чём? На коняшках тех же несчастных.

Ещё через пять минут у меня начинается сильная головная боль, будто ансамбль ударных собрался у меня в голове и начал свой концерт: «Бум-бум! Тюк-тюк! Дык-дык! Дзынь-дзынь!»

Теперь ясно, почему Элен так удивилась моему стойкому желанию поехать в «Виселки».

— Графинюшка, ты же не жалуешь поездки в карете. Плохо переносишь дорогу, — говорит она мне, пока я распоряжаюсь подать экипаж и собрать еды в дорогу, да гостинцев и побольше. Не только одного отца Омара угощать буду.

Я ей отвечаю:

— Надо, мамушка. Надо ехать. Есть такое выражение — свой дом и людей надобно защищать и оберегать от любых бед и напастей. И кто я буду такая, если стану сидеть безвылазно и не знать, как народ в графстве моём живёт.

— Да как живёт-то? — пожимает Элен крутыми плечами. — Как обычно живёт…

— Я в ответе за них и за их судьбу…

А когда карету мне подали, мой энтузиазм немного снизился.

Транспорт выглядел, мягко говоря, ужасно.

Не в смысле, что грязный и неухоженный. Вовсе нет. Замок и все прилегающие к нему постройки, а также кареты, тщательно вымываются, отскребаются и чистятся.

Магия голоса оказалась действенной в этом деле. Приказы выполняются только так.

В общем, повозка выглядит так, словно вот-вот развалится, едва тронешь её пальцем. Да и внешне, карета та ещё «красотка» — коробка из дерева с узёхонькими отверстиями, которые сейчас наглухо закрыты ставнями.

Кареты делают здесь из дерева и железа, правда, оббивают кожей и покрывают позолотой (вот уж совсем этого не понимаю, потому как позолота на потрескавшемся дереве и проржавевшем железе выглядит весьма сомнительно и непрезентабельно) и украшают родовыми гербами. На моей карете был изображён всё тот же угрюмый пейзаж, да парящий ворон.

Запрягают карету двумя парами лошадей. Но для таких дорог, как мне кажется, нужно быков запрягать, а не стройных коней.

О рессорах тут ещё никто и не догадался.

Представьте, будто вас запихнули в просторную коробку и начали, остервенело трясти и бросать. Удовольствие ещё то, скажу я вам.

Сиденья, хоть и мягкие, с виду, но во время поездки всё седалище отменно отбивается.

Поездишь так несколько раз и весь позвоночник себе разболтаешь к чёртовой матери!

Ну уж нет! Так не годится!

В голове тут же заработали шестерёнки.

— А зимой как ездить будем? — спрашиваю Элен.

Та смотрит на меня удивлённо, но отвечает:

— Так же, графинюшка.

— Или верхом, — добавляет с улыбкой Омар.

Качаю головой.

И беру себе на заметку срочно сделать утеплённые сани.

А ведь в моём мире на Руси ещё с незапамятных времён были сани.

Сани сверху и кругом крепко будут закрыты и укутаны, так что ни малейший ветер не сможет проникнуть в них. Для долгих поездок, в самих санях внутри будет постелена тёплая постель, в которой можно будет лежать день и ночь во время пути, а в ногах — нагретые каменные плиты или медные фляги с горячей водой, чтобы теплее было в санях. В такой спальне можно ехать и день, и ночь, не выходя из саней, разве что за надобностью…

Свою идею пока не озвучиваю.

Да я пока вообще ничего не озвучиваю, что уже задумала.

И ещё мысли появились проложить по графству трассу. Дорогу большого значения. Будет эта трасса, так сказать, артерией, соединяющей все деревни между собой.

«Пора выходить в широкий мир», — усмехаюсь про себя.

Как сделать асфальт — знаю. Даже кирпич знаю, как делать надо.

Но всё упирается лишь в людей.

Будут люди — будет дело делаться.

Конечно, построить дорогу силами графства, дело совсем не лёгкое. И всё же если пугаться любого дела, то лучше всего ни за что не браться. Да и назовите мне хоть одно лёгкое дело на всё белом свете. Как говорится: глаза боятся, а руки делают.

Пока едем, я размышляю о том, что ещё нужно сделать и попутно говорю с Элен и Омаром.

Отца Омара зовут Керуш.

И отлучили его от гильдии за свободомыслие.

Простыми словами, целитель опровергал единую модель, по которой лечат абсолютно всех и вся. Он говорит, что каждый человек — индивидуален, и к каждому нужен свой подход. Одна и та же болезнь может по-разному протекать у людей. Его вольнодумие и слова ещё терпели представители медицины. А после того, как он начал подробно изучать тело человеческое, то тут уже всё — хана пришла Керушу. Лишили его грамоты на оказание целительской помощи, запретили ему лечить людей и хоть как-то изучать свою область.

Короче, попал мужик по самое не балуй. А всё почему? Да потому что умнее оказался большинства баранов, которым что-то новое всегда кажется чем-то страшным и проделками Тинария.

Думаю, мы с ним найдём общий язык.

Я помогу целителю вновь обрести грамоту и под моим покровительством заниматься изучением медицины.

* * *

Спустя час я зверею.

Болит всё, что только можно и нельзя. Мне кажется, что даже волосы стонут и воют от этой омерзительной поездки.

А я ещё хотела по всем деревням проехать.

— Кто-то в деревнях главный есть? — спрашиваю Омара.

— А как же, — кивает он. — Староста в каждой деревне есть. В «Виселках» раньше мой отец старостой был, но когда грамоты лишился — народ от него отказался. А ведь при нём деревня процветала…

Омар сникает и погружается в свои думы.

Элен косится на меня с неодобрением, мол, какого Тинария ты, графиня, о всяком сброде интересуешься.

Эх, Элен, Элен…

Но я не зацикливаюсь на мамушке.

Думаю о старостах.

А ведь они как власть ближе всех к народу. Хороший староста — это спасение деревни, без него не обойтись жителям. Они и народ организовать могут, и сказать как надо, по-простому, чтобы мысль народ уловил и понял, и дорогу построить, ежели, понадобится.

Значит, надо собрать всех старост в замке и поговорить с ними обо всех проблемах и способах их решениях.

Охо-хо… ну вот кто сказал, что быть главной — это легко и круто. Это, блин, совсем не круто. Страшно, боязно и хочется, чтобы кто-то пришёл и за тебя все проблемы разрулил. Но не будет такого, никто не придёт и не поможет, пока сама за всё не возьмусь.

— Много ли жителей в деревнях? — снова спрашиваю Омара.

Тот вздыхает и говорит, как есть.

Народу вроде и много, но в основном это женщины, дети, да старики. А вот с мужчинами сложно.

— Война, — понимаю я.

— Чистая правда, — говорит Элен. — Не мужские деревни в графстве — женские.

Прошла война по мужской половине королевства, будто коса по полю. Получила она своё сполна.

Да и молодые ребята всё чаще уходить из деревень стали. Не военные ветра уже уносят мужчин. Нужны мужчинам эти нищие деревни. Любые открыты дороги, другие манят пути.

Слушаю я Омара, и всё тоскливее и тоскливее мне становится.

А сила любых земель в чём? В людях конечно — в сильных и молодых.

Без рук ничего не сделаешь.

Как ушедших вернуть обратно?

Задаю этот вопрос Омару с Элен.

Мамушка качает головой.

— Трудное это дело и сложное.

Я и сама это понимаю.

— Не интересно здесь в графстве, уж простите меня, госпожа графиня, — говорит Омар.

— Прощаю.

Понимаю я всё: работы нет, культуры никакой нет, даже храм и тот развален, дорог и тех нет, а дома — развалюхи. Рыба всегда, где глубже ищет.

Но разве повысишь графский доход, разве построишь мощёные улицы, да дороги и вместо прогнивших избёнок — добротные дома, если некому строить, мостить и доходы множить, если мало в деревнях рабочих рук?

Заколдованный прямо круг.

Значит, нужно вызвать интерес у тех, кто ещё остался, а также пораскинуть мозгами и подумать, чем бы заинтересовать людей, чтобы захотели тут жить и работать.

Боже! Где мне взять столько сил, чтобы всё это организовать и поднять?!