Глава 34

«Скучен день до вечера, коли делать нечего». В справедливости этой русской народной пословицы бывшая москвичка Мария Васильевна Лазаридис не раз убеждалась во время пребывания в некой иной реальности, похожей на Великобританию первой половины XIX века, куда ее душу занесли неведомые силы три с лишним года назад.

Без интернета, телефона, телевизора и прочих гаджетов техногенной цивилизации, проживая в английском провинциальном городке в нескольких десятках мил от Лондона, она не то, что не скучала – она, иной раз, готова была сбежать на необитаемый остров, чтобы побыть в праздной лени и безответственности!

«Вот ведь как, Михалыч…А я-то, наивная, все думала, и как в прошлом богатые люди жили? Чем занимались долгими днями круглый год, неужели только разговорами да балами время убивали? Или это я такая неугомонная оказалась?» – периодически размышляла мисс Мэри Барнет, старая дева из Литлл-хауса в Беркшире, перед сном, по дороге домой из церкви или ателье, копаясь в огороде или завязывая очередную пару гамаш, торопясь выполнить заказ к ярмарке или по просьбе сестер и их многочисленных знакомых аристократов.

«Ведь ни дня без работы не сижу! Ну кто бы мог подумать, а? О каких - таких романтиках может идти речь при моем-то интенсиве? Да мне о мужиках подумать некогда, где уж любовь искать или крутить? Хотяаа…Была бы моложе, наверное, нашла бы и время, и возможность…Да ну, нафиг, мне и так хорошо! Все родные живы-здоровы, Люси растет, дел полно, впереди еще несколько десятилетий второй жизни, красот немеряно вокруг, нам ли быть в печали, Машка? То-то!» – примерно так каждый раз заканчивала она свои думки и счастливо улыбаясь, начинала новый день или проект.

***

По предложению сэра Лайонела Дугласа и поддержавшего его викария Брауна, попаданка впряглась в организацию церковного хора и…увязла в этом непростом мероприятии как муха в варенье, только вот сладости там было гораздо меньше! Почему? Да потому, что дело это оказалось богоугодным, но отнюдь не благодарным…

Как говорится, нет ничего невозможного для того, кто сам не делает. Сэр Лайонел клич кинул, викарий на службе объявил, а дальше – сама, Машенька, все сама, мы так, в сторонке постоим…

И получила мисс Мэри и обиды, и недовольство, и саботаж…Правда, поначалу. Когда ценой немалых сил и нервов, терпения и упорства она-таки сформировала и капеллу из певцов-энтузиастов, и репертуар, жители славного города Пендлитона, с присущей большинству обывателей способностью к мимикрии, встали под знамена поддержки небывалого для этих краев явления – церковного хора, внесшего в копилку местных достопримечательностей еще одну «монетку».

Ведь оно как? Хотеть и мочь – вещи разные, только не всем понятные. Приходили дамы на прослушивание (ну, такое, лайтовое), демонстрировали рвение и данные, а когда Мэри стала отказывать большинству, увы, по объективным причинам, начинали скандалить, забыв про манеры и положение, проклинать более успешных соплеменников и, конечно, «такую-сякую» зазнавшуюся, определенно, старую деву Барнет…

С трудом Мэри набрала двенадцать певчих с относительно подходящими голосами и необходимыми для тяжелой работы характерами, главное – с осознанием предстоящих трудностей, с которыми сформированный коллектив встретится на поприще группового вокала.

Сначала учила взрослых теток(в основном)правильно дышать, распеваться, следить за ее руками и следовать за ней, не ссориться из-за распределения партий, заучивать непонятные тексты на латыни (если иной раз выбирала непереведенные хоралы Баха, например), итальянском (если вдруг решалась «запустить» светские песнопения – арии или кантаты из европейских опер), да вообще, большие куски наизусть запоминать…Потом репетировала часами, срывая голос сама, втолковывая правила и разъясняя ньюансы тональностей, последовательностей голосов и прочее, и доводя до изнеможения непривыкших к подобным нагрузкам непрофессиональных певцов…А уж сколько времени она потратила на поиск и адаптацию различных хоровых произведений….Ни в сказке сказать, ни пером описать!

И хотя мистер Дуглас технично самоустранился, вклад семьи ведущего аристократа округи в развитие хорового пения в Пендлитоне оказался неоценимым благодаря его сыну Хьюго, чего, признаться не ожидала ни новоявленный хормейстер мисс Барнет, ни сэр Лайонел, ни уж, тем более, горожане.

***

Как часто бывает, открытие таланта произошло случайно: после мини-концерта в Литлл-хаус во время визита Мобри и Бёрли, сэр Дуглас зачастил в коттедж Барнетов ради фортепианных экзерсисов мисс Мэри, и, заодно – необычных блюд их кухарки Энни.

Впрочем, зачастил – не совсем точное определение, однако, хотя бы раз в месяц дом «дорогого сэра Эбенезера» предводитель, оказавшийся меломаном и гурманом, посещал. Иногда компанию ему составлял викарий Джон Браун, иногда – младший Дуглас, несуразный добродушный великан Хьюго, у которого Мэри, присмотревшись, обнаружила слабовыраженные черты аутизма.

Молодой мужчина не обладал импозантностью отца, был чрезвычайно застенчив и неловок, немного заикался при разговоре, отводил глаза при прямом взгляде и обильно краснел, но при этом от него-таки исходила волна добродушия, какой-то по-детски наивной чистоты и любопытства, поэтому на него совершенно невозможно было сердиться или раздражаться.

А главное, он любил музыку! Даже не так – он ЛЮБИЛ музыку. Когда Мэри начинала играть, Хьюго превращался в слух, вторя реакции Люсинды. Он так проникался мелодиями, что плакал, улыбался, внимая фортепиано, и глаза его при этом светились искренним восхищением.

***

Однажды Мэри исполнила «Ombra mai fu» (Райская сень, ария Ксеркса из одноименной оперы Генделя). Пела сама – ну захотелось повторить выступление Мэри в Незерфилде (в сериале) и напугать слушателей, ха-ха. Облом-с: у неё, местной реплики героини, нынешней Мэри, вышло лучше – голос предшественницы был выразительнее, хотя для требуемых партией характеристик не дотягивал.

Собственно, это было нормально, поскольку ария предназначалась для исполнения певцами-кастратами, чьи голоса (контр-тенор) были высокими и сильными, напоминая женское меццо-сопрано или даже сопрано.

В прошлой жизни Мария Лазаридис вживую подобные тембры не слышала, но в записи, помнится, ей попадались выступления уникальных зарубежных исполнителей-контр-теноров, например, Андреаса Шолля и Филиппа Жарусски, чей репертуар почти целиком состоял из произведений композиторов эпохи барокко (конец XVI – вторая половина XVIIIвв.).

Относительно настоящего вокала восхваляемых певцов-кастратов, властвовавших на сценах европейских оперных театров в указанный период, она, если честно, могла только догадываться: уж больно современники превозносили этих нестандартных артистов, отмечая их запредельные голосовые возможности и, одновременно, почти повсеместно, унижая и глумясь над их физическими или человеческими качествами.

Пожалуй, единственным исключением стал неополитанец, дворянин (парадокс) Карло Броски (1705-1782) со сценическим псевдонимом Фаринелли, чей ангельский, хрустальный голос с охватом в три с половиной октавы был гибким и чрезвычайно техничным, что давало ему возможность петь как высокие мужские, так и женские партии.

По свидетельству современников, на спектаклях Фаринелли легко вводил женщин в экстаз, а мужчин заставлял лить слезы умиления. Певец заслужил подлинную любовь и уважение публики не только своим вокалом, но и человеческими качествами, среди которых отмечались отличные манеры, благородство, скромность, доброта, нестяжательство, преданность делу, отсутствие конфликтов с собратьями по профессии, а еще – внешняя красота. Это была поистине незаурядная личность, внесшая значительный вклад в развитие оперного искусства, обладатель многочисленных поклонников и почитателей обоих полов и из разных социальных слоев. Что же до личной жизни Фаринелли и его настоящей внутренней драмы история сведений не сохранила, одни догадки…

***

Когда Мэри закончила выступление, к ней, словно сомнабула, двинулся здоровяк Хьюго Дуглас и взмолился:

- Еще! Спойте еще раз!

Мэри начала петь заново, а молодой мужчина, встав за ее спиной, впился взглядом в нотный лист с текстом и внезапно запел сам, да так, что попаданка на мгновение опешила – у богатыря ростом в шесть футов и весом более 250 фунтов был контр-тенор, идеально подходивший для данной партии!

Шок от эскапады Хьюго, ранее ни в чем подобном не замеченного, испытали все присутствующие, о чем свидетельствовала гробовая тишина, нарушенная через несколько минут аплодисментами Мэри и хихиканьем сэра Эбенезера.

- Дорогой мой мальчик, да ты талантище! – добродушно посмеиваясь, обратился он к стушевавшемуся от собственной дерзости Дугласу-младшему. – Не знай я тебя с рождения, предположил бы, что тебя подбросила в дом нашего предводителя певичка из проезжей итальянской труппы! Помнится, в молодости я слыхал однажды в Италии подобное пение, да-с…Его называли бельканто. Правда, артист был кастрат, о чем я узнал позже и, увы, не смог смириться с таким ...

-Мой сын полноценный мужчина! – словно бойцовый петух, налетел на хозяина дома пришедший в себя сэр Лайонел и от волнения сам давший «петуха». – Мой сын…Хьюго, как? Почему ты…?

Растерянный «мальчик» ( «Кто скажет, что это девочка, пусть первым бросит в меня камень» - не ко времени вспомнилась Маше крылатая фраза Остапа Бендера) переводил взгляд с отца на мистера Барнета и Мэри и явно был готов …заплакать!

- Уважаемый сэр Хьюго, позвольте мне сказать, что Вы –уникум! Ваш голос, действительно, чрезвычайно редок среди мужских, но отнюдь не обязательно является следствием … операции… Да, не сомневайтесь! Если хотите, я позанимаюсь с Вами, ведь скрывать такой вокал – преступление, а использовать неправильно – преступление вдвойне!

Так у Мэри появился преданный ученик, соратник в деле организации церковного хора и просто хороший приятель. Благодаря спокойствию, уравновешенности, удивительному трудолюбию, энтузиазму и умению, как ни странно, воздействовать на прихожанок-певчих в плане дисциплины на репетициях, проявленных Хьюго Дугласом (это не считая его потрясающих вокальных данных), Лазаридис смогла добиться от разношерстного коллектива единства и сплоченности, а также вполне достойного, с ее точки зрения, звучания.

Пусть ей и пришлось буквально падать с ног от усталости несколько месяцев, церковный хор Пендлитона под руководством мисс Мэри Барнет стал известен не только среди паствы викария Брауна, но и в округе, поскольку его выступление на весенней ярмарке 1826 года стало самым ярким событием в жизни этой части Беркшира.

Спустя год хор освоил как значительный религиозный, так и светский репертуар (вплоть до народных песен, подчас исполняемых в виде примитивных театрализованных миниатюр). Чуть позже (с подачи Маши, разумеется) в Пендлитоне зародилась традиция проведения музыкальных фестивалей «Рождественские встречи», когда в город приезжали церковные хоры из соседних городов и графств, студенческие – из Кембриджа и Оксфорда, и устраивали двухдневные выступления на радость жителей и гостей, заодно работая на престиж ранее неизвестного провинциального городишки.

Сэр Лайонел неизменно пел осанну мисс Мэри и гордился сыном, ставшим в последствие бессменным солистом и регентом церкви Святого Иеремии в Пендлитоне, рассылал приглашения высокопоставленным знакомым и собирал немалые пожертвования, часть которых шла на вознаграждение исполнителей (а что делать?), часть – на содержание хора, а часть – на проведение собственно фестивалей.

Викарий получал удовольствие и некие как материальные, так и духовные бонусы от щедрот мирян и своих коллег-священников: его приход многие годы числился в «передовиках» церковного производства.

Так высокое искусство пошло в народ!