Глава 73
В отличие от предыдущего, лето 1829 года было умеренно теплым, если не сказать, прохладным, но Мэри Уайт нисколько по этому поводу не расстраивалась, потому как, будучи беременной, лучше переносила именно такой погодный режим: в жаркие дни она сильно отекала, становилась сонливой и раздраженной от необходимости носить закрытые платья, когда хотелось сарафанов или легких балахонов в стиле бохо. Не то, чтобы она их себе не позволяла в собственном-то поместье, однако появляться перед, пусть и нечастыми, гостями Олд-Милл-корта в столь необычных нарядах не рисковала.
Покачиваясь в гамаке, устроенном для неё мужем в удаленном уголке приведенного братьями Милс в относительный порядок небольшого фруктового сада и слушая приглушенные из-за расстояния пение лесных птиц, смех и разговоры рабочих, трудящихся на стройке господского дома у расчищенного родника, перебиваемые привычным скрипом лопастей мельницы, Мэри поглаживала ноющий с утра живот и лениво размышляла, сколько ей еще ходить, переваливаясь как утка, спать на спине, не иметь возможности отойти далеко от, пардон, горшка и злиться из-за участившихся отказов Фолкэна в близости, мотивированных заботой об их с ребенком безопасности!
Если бы не железобетонная уверенность в верности мужа, Мэри вполне сочла бы, что такая она вызывает у него неприязнь! Слава Богу, мысли о подобном, хоть и посещали, быстро развеивались, стоило Фолкэну появиться в поле её зрения или оказаться рядом с ней: в первом случае глаза полукровки наполнялись любовью и нежностью, транслируемых с такой силой, что женщина буквально ощущала их кожей, а во втором подтверждались руками супруга, так и тянущимися обнять её (даже при посторонних!), прижаться к растущему животу, где гнездился продолжатель рода Уайт, чтобы уловить толчки плода и растечься лужицей после того, как малыш демонстрировал отцу свою активность.
В эти моменты лицо Фолкэна принимало умильное выражение, сродни получению благословения свыше: он задерживал дыхание, припадал ухом к животу жены и начинал лепетать что-то на индейском – непонятное, но явно ласковое и нежное…А Мэри чувствовала, как глаза её наполняются слезами благодарности и восхищения столь трепетным отношением мужа к сотворенному ими чуду и счастьем, что она может испытывать эмоции, которых была лишена в прошлой жизни.
Даже страх перед родами, приближающимися день за днем, не мог поколебать её решимость привести в этот мир новую жизнь! При этом, Мэри отдавала себе отчет в том, что риск осложнений, да и самой смерти в родах, учитывая уровень медицины в этой реальности, весьма велик…
Поначалу она пережила не один приступ паники относительно исхода беременности, хотя и радость от факта зарождения в себе плода их с Фолкэном связи (и любовных усилий, хи-хи!) была огромной, почти крышесносной – так ей, по крайней мере, показалось тогда… В ней боролись восторг от исполнения мечты о детях и полноценной семье наравне с ужасом от возможного негативного итога этой самой беременности и, стыдно сказать, с расстройством от мысли о последующих (наверняка!) в связи с положением ограничений в сексе! А она только-только, можно сказать, вошла во вкус…
К счастью, с последним обстоятельством разобрались, благодаря сестрам и зятьям, более сведущим в данном аспекте супружеской жизни, некоторым знаниям коренных жителей Америки в лице Фолкэна и, кхм, Лиама Хоука (да уж, известие о том, что мальчишка мог бы стать шаманом, не появись дядя вовремя, было интересным) и всплывшим однажды воспоминаниям самой попаданки о прочитанной когда-то статье, касающейся секса во время беременности…
Собрав воедино полученные сведения, пара пришла к устраивающему обоих мнению, что «можно, только осторожно», и бодро и весело следовала ему на протяжении трех триместров, раздвигая горизонты непознанной в полной мере стороны взаимоотношения полов, пока у Фолкэна не пробудился внутренний параноик, и он, на последнем месяце лета, не начал уклоняться от предложений жены «пошалить».
Мэри понимала, соглашалась, потом злилась, дулась и прислушивалась к себе в некотором раздрае, задаваясь вопросом «А не пора ли, вообще-то, заканчивать эту эпопею, а?»
Вот и сейчас, глядя на плывущие над головой облака, она, тревожась и в то же время, предвкушая, с капелькой куража размышляла об ускорении разрешения от бремени, самом процессе, его результате и укрепляющихся догадках, что ребенок внутри не один…За такими думами она и заснула, чтобы увидеть картинки недавнего прошлого…
***
У всех нормальных английских молодоженов бывает свадебный завтрак, то есть, банкет после венчания, которое проводится с восьми утра и до полудня или, что предпочтительнее, прямо в полдень. Новобрачные на нем принимают поздравления, выслушивают тосты шафера (равен тамаде в прошлой Машиной жизни), одаривают гостей кусками свадебного пирога с орехами и марципаном, оставляя верхушку для поедания через год (?), потом уезжают в типа свадебное путешествие (кому это по карману, конечно), не забыв бросить из кареты/повозки старый башмак как символ расставания с прошлым. Башмак ловят провожающие или зеваки, стремящиеся прожить следующий год счастливыми (интересная интерпретация букета невесты…была). Гости же остаются доедать, допивать, танцевать и…выяснять отношения между объединившимися родами – при желании.
У Мэри же с Фолкэном был предсвадебный ужин в Литлл-хаусе в кругу семьи и близких, в число которых, естественно, вошли Милсы. Нестандартное застолье было теплым и радостным, речи велись торжественные, пожелания будущим супругам давались от души и сердца, и также принимались. Разошлись обитатели коттеджа ближе к полуночи, договорившись наутро быть во всеоружии спокойствия и обыденности, дабы не порождать ненужного ажиотажа у прихожан.
В церкви, по окончании службы, Барнеты и Ко, прикинувшись ветошью, тихонько рассосредоточились вдоль стен, дав возможность остальным покинуть храм, и оперативно закрыли двери, как только последний человек вышел из зала.
Викарий Браун, предупрежденный сквайром, хоть и пожурил того за ненужную таинственность, на действия братьев Милс, подпирающих врата, махнул рукой, быстро подготовил необходимые для обряда вещи и себя, и Мэри, скинувшая плащ и увенчанная фатой (Люси помогла), встала напротив Фолкэна, одетого в замшевый наряд ироков (Мэри была почему-то рада увидеть полукровку именно в нём). Мистер Барнет, осанистый и чуть грустный, вручил жениху руку невесты, поцеловал обоих, и церемония началась.
Несмотря на сакральность обстановки, судьбоносность момента и волнение присутствующих (особенно жениха), Мария Васильевна Лазаридис, в этом миру – Мэри Барнет, сохраняя внешнюю серьезность, внутри была неприлично жизнерадостна, если не сказать больше – ей нравилось происходящее и отчего-то хотелось улыбаться во весь рот, будто выпила шампанского. В довершение к этим неуместным эмоциям в мозгу опять звучали совсем неподходящие к ситуации мелодии: вместо «Марша Мендельсона» голос Утесова напевал «Шаланды полные кефали», потом раздались переборы струн мандолины, ускоряясь и усиливаясь в зажигательном ритме сиртаки Теодоракиса, нареченным молвой народным греческим танцем.
Мэри слушала, не вникая, торжественный спич викария о любви и верности, о долге и терпении и прочую религиозно-окрашенную сопроводиловку, а сама не отводила глаз от стоящего напротив полукровки…Смотрела и завидовала сама себе: будущий супруг вновь поразил ее экзотическим видом, яркой мужественностью и волнующей её сердце красотой смугловатой кожи, длинных смоляных волос и берущим за душу горящим взглядом, в котором она видела только свое отражение. От осознания того, что этот необыкновенный мужчина будет принадлежать ей по воле Бога и собственному выбору, делал попаданку такой счастливой, что ей хотелось пуститься в пляс под аккомпанемент сиртаки или… завалить его прямо здесь, в церкви, и …
На этой греховной ноте музыка в голове резко оборвалась, вернув невесту в реальность…Очень вовремя, надо признать – викарий призвал брачующихся обменяться клятвами, что они и сделали: Мэри – твердо и с улыбкой, Фолкэн – с легкой дрожью в голосе и очень серьезно, что произвело на всех дополнительное положительное впечатление.
Церемония завершилась поцелуем супругов, слезами свидетелей, довольным кивком викария и сожалением попаданки по поводу отсутствия колец: не ввели их в моду еще…
***
Выход из церкви был ...эпическим: новобрачные держались за руки, не отрывали друг от друга глаз, сопровождающие хихикали, предупреждая о камешках под ногами, а прихожане, заметившие внезапно закрытые двери и оставшихся внутри Барнетов, и решившие дождаться соседей, опешили от вида необычной пары, догадавшись о случившемся обряде постфактум.
- Мистер Барнет – раздался сбоку голос одного из любопытных горожан – Вас можно поздравить? И Вас, мисс Мэри?
- Да, уважаемый мистер Кларк, можно. Моя дочь вышла замуж, и стала миссис Фолкэн Уайт – гордо ответил сквайр. – А этот прекрасный молодой человек теперь мой зять! И нам пора, простите!
Провожаемые многозначительным взглядами и редкими шепотками Барнеты, Уайты и Милсы, неторопливо, но и не задерживаясь, покинули церковную площадь, предоставив зевакам самим разбираться с новостями.
Мэри еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться, Люси, судя по всхлипываниям, боролась с аналогичными позывами, Энни вытирала слезы, но не переставала улыбаться, мужчины же пытались сохранять невозмутимость. По крайней мере, до выхода из города, а потом все отпустили себя и, веселясь, подпрыгивая и покрикивая, двинулись к Литлл-хаусу. Всё получилось, как задумывалось, а мнение окружающих? Пусть говорят!