Глава 1

Храмовница. Начало пути

Новообращённая

- ...Покуда Тролль не заглянул в зеркало, он жил спокойно, беды не ведал. Громоздил камни на камни, строил высокие горы и зорко следил, чтобы Зима-Морана не забывала одевать их в белые снежные шапки. Должно быть, Локи – хитрый бог обмана - подбросил ему то зеркало, а может, им забавлялась сама богиня хаоса Эрида.

Тролль заглянул в зеркало, увидел своё отражение и понял, как он безобразен, и зарычал, завыл, завопил так, что земля задрожала. И камень швырнул в правдивое стекло, и разбилось оно на мелкие осколки. Ветер подхватил их и разнёс далеко по свету. Горе тому, кому попадёт в глаз соринка-осколочек того зеркала. Глубоко засядет, не вытащить, и всё будет видеться смотрящему точно сквозь мутную воду. Белое станет чёрным, ровное изогнётся, красота обернётся уродством, и всякая правда представится ложью. Но ещё страшнее, когда такой осколок попадёт в сердце. Оно будет медленно превращаться в кусок льда. Живое, горячее сердце – в кусок льда…

Рика дрогнула худыми плечиками и придвинулась к огню. В куте жарко топилась печь, дети сидели у очага на медвежьей шкуре и собирали бусы из цветных ракушек, плодовых косточек и мелких камешков: горного хрусталя, аметиста и яшмы.

Босые, в нижних рубашках, только повечерявшие и разомлевшие от еды, они слушали старика рассеяно, в полудрёме. Коровы телиться начали, и дед сварил на ужин большую миску молозива, нежного, как творог. Мёдом полил, и узвар рябиновый тоже мёдом сдобрил, лакомая вышла трапеза! Маленькая Зофья, играя ракушками, уснула сидя, сронив на грудь головёнку, и старик взял её на руки и тихонько покачивал на коленях, неспешно рассказывая легенду вотчины.

Другие девочки собирали бусы, изредка тихо переговаривались. Чутко внимала дедову сказу только Рика и видела, точно наяву, свиток метельного вихря, несущий в шлейфе своём осколки заколдованного зеркала. Будто взаправду стылый ветер дохнул в лицо, забрался за ворот льняной рубахи, провёл по шее твёрдыми пальцами, змейкой холодной скользнул по спине. Рика зябко поёжилась и тряхнула головой, отгоняя видение, но любопытство было сильнее страха.

- Дальше, дедушка! – попросила она старика. – Доскажи!

- Пора спать. Доскажу завтра. - Дед поднялся с широкой лавки, застеленной овечьей шкурой, уложил на неё Зофью и укрыл теплым вязаным платком.

- Ещё немножко, дедушка! – попросила Вильма. – Я почти закончила.

- Сейчас лучина догорит, ложись. - Старик шагнул к светцу погасить огарок.

- От огня светло! – не уступала девочка.

- Какая спорщица ты, Вильма! – недовольно заметила Рика. – Закончишь завтра! – Взяла из рук сестры рукоделие, проследив, чтобы не соскользнули с нитки бусины, и осторожно положила в деревянную миску к прочим ракушкам, камешкам, яблочным и сливовым косточкам.

Вильма протяжно зевнула, потянулась и встала.

- Демира! – позвала старшую.

Высокая тоненькая девочка, встретившая десятую свою зимовку, медленно подняла голову, отрешённо посмотрела на сестру и улыбнулась, очнувшись от своих далёких грёз. Отвела назад упавшие на грудь длинные косички и сказала:

- Я буду жрицей Солнца, дедушка. Когда снега сойдут, ты сведи меня в храм Светила.

- Это кто ж тебя, дитятко, надоумил? – Светлые глаза старика в сеточке морщин смотрели на внучку тепло, ласково. – Неужто ты сама?

- Я Солнца лик увидела в огне, - ответила девочка и показала на ровно горевшее в очаге пламя, - и Солнце-бог позвал меня. И я хочу к нему, туда, где Свет. Служить ему всю жизнь!

- Вот это да! – Вильма пихнула локтем Рику. – Ты слышала? Демира хочет жрицей Солнца быть! В огне увидела знаменье!

- Увидела! – улыбнулась Демира. – Я его вижу всякий раз, когда смотрю в огонь! Спервоначалу думала, что показалось. Огонь на Солнце так похож! Но мне не показалось! Наш светлый бог меня зовёт! Я в храме, дедушка, хотела б жить! Ты мне позволишь?

- Коль так решила, так тому и быть, дитя, - кивнул старик, - и ежели богам угодно весной закончить эту зиму длинную, и мы останемся все в добром здравии, я отведу тебя в храм Солнца. Ты станешь его жрицей. Теперь ложись и крепко спи. Храни тебя Кронос и сонм богов. И тебя, Вильма, и тебя, Рика.

- И тебя, дедушка! – вразнолад отозвались сестрички и засмеялись.

Совсем недолго оставалось быть зиме.

В сонной озёрной глади отражалось небо и плывущие по нему белые ладьи облаков. Ветер подул, погнал рябь по воде. Дремлющая в водорослях форель чуть шевельнула хвостом и вдруг встрепенулась, прянула в сторону и спряталась под корнями растущей над обрывом ивы.

- Опять промахнулась! – Вильма опустила острогу, готовая заплакать от обиды.

- Смотри, как надо! Ч-ш-ш… - Демира подняла руку, поднесла ладонь к губам, призывая к тишине. – Там стой! Не шевелись! Вот ещё одна…

Она точным ударом метнула острогу, шагнула вперёд и вытащила пронзённую остриём рыбу.

- Я ни за что не смогу так! – вздохнула Вильма. – С такой вот дали! И так точно! Тебе воительницей впору быть, Демира! Любую цель копьём сразишь!

- Не придумывай! – Сестра бросила рыбу в корзину, стоявшую в прохладной тени старой ивы.

Почти что половину наловили. Лежит форель, сверкает чешуёй серебряной, пятнится чёрными кругляшками, красными плавниками подёргивает. И по боку красная полоса идёт, в прозрачной воде хорошо видна. А достанешь рыбу из воды, полоса розовеет, будто истаивает на солнце, бледная делается.

Демира одёрнула ставшее тесным за весну платье, посмотрела на алый восход, улыбнулась.

– Я буду жрицей Солнца! – проговорила и прижмурилась, так сладко было вслух сказать свою мечту.

Считанные дни оставались до Солнцеворота, когда Борео-родоначальник, самый старый житель племени, приведёт в храм Солнца свою первую внучку Демиру и оставит там на долгие десять лет.

А когда подойдёт одиннадцатое лето, молодая жрица вернётся в деревню, где пробудет до осени, вспоминая мирскую жизнь и делая окончательный выбор в своей судьбе: остаться с людьми или вернуться в храм Светила навсегда, до последнего дня, отпущенного ей Кроносом.

- Я не увижу тебя десять лет, Демира! – всхлипнула Вильма, но плакать – знала – бесполезно, только воду переводить, сестра решенья не изменит.

- Вот ты глупышка! – Демира притянула её к себе, встряхнула легонько. – Год за годом пролетят, как птицы быстрые! И не заметишь! Ты станешь взрослой и, когда я вернусь, должно быть, уже выйдешь замуж... Потому научись ловить рыбу, Вильма, в замужестве тебе это пригодится!

- Мне девять зим, - сказала сестрёнка задумчиво, - только девять, и я уже поняла, что всё, что мы делаем сейчас: посев и обмолот зерна, рыбалка, мукомельня, стряпня, – это игрушки, а не работа. А вот когда я выйду замуж, любая работа в доме дедушки покажется отдыхом! Как подумаю, что однажды мне придётся работать на этого мужа! Стряпать для него, мыть его одежду, любить его… - Девочка скорчила рожицу и плюнула в сторону.

- Вильма! – расхохоталась Демира. – Такие мысли не доведут до добра!

- А что, не так? – не унималась сестрёнка.

- Не так! К тебе посватается прекрасный юноша… - Демира мечтательно прищурилась, - даже, может, пришлый, не из наших мест… Сын богатого купца… или храброго воина… или…

- Кем бы ни был этот муж, он по-любому будет хотеть жрать! – здраво рассудила Вильма. – Вон уж солнце встало! Давай рыбачить, а то полкорзины всего, дедушка рассердится!

Слово дедушки – закон, и в доме девочек, и во всём племени. Всех четверых: Демиру, Вильму, Рику и Зофью, - старик растил один. Лишь первый год, когда Зофья была совсем мала, ему помогали соседки. А так один. С той поры, как родители девочек и два отцова брата ушли рыбачить на Лютую реку и не вернулись. Далеко от деревни отыскали разбитую лодку, а потом вода выбросила утопших, неузнаваемых, обезображенных, рыбы объели им лица.

«По что пошли, то и нашли», - мрачно молвил дед, разом лишившийся троих сыновей, и настрого запретил ходить на Лютую. Сладко мясо белорыбиц, вкуснее не бывает, но того не стоит, чтобы за лакомый кус голову сложить. Лютая река недаром такое прозванье носит. Недобра, пороги со дна поднимает, течением воронки крутит, в омуты тянет. Видать, богатый улов взяли рыбаки, прогневали речного духа, вот и сгинули в тёмной воде.

С того лихого дня племя солнцепоклонников только на своей реке рыбачило, на Лютую не ходили. Хоть и не водились белорыбицы тут, а форель да щуки костлявые плавали, зато вода спокойная, дети с малолетства учились острогами рыбу бить, а, взрослея, садились на лодки.

Так и росли сестрички без отца и без матери, дедушка за двоих был. И как скажет – то и верно, слушали его и не перечили. Велел рыбы принести, и до полудня поспеть надо.

Вильма задержала дыхание, примерилась и резко выбросила руку вперёд, точно метнув острогу. Попала, прямёхонько под жабры вонзились зубцы, и с ликующим криком девочка вытащила из воды бьющую хвостом рыбу.

- Что ж ты орёшь, неумная? – Демира отвела со лба прядь волос, махнула рукой, отгоняя докучливых мошек. – Распугаешь всех рыб! А наловить много надо, дедушка закоптить хотел и в храм на Солнцеворот подать!

- Эдак споро дело пойдёт, то, хвала богам, и наловим! – предрекла, радуясь первой удаче, Вильма.

Настал Солнцеворот. Селяне накануне прибирали в избах, мыли одёжу, чистили в хлевах, пололи сорную траву в огородах. Ввечеру украсили оконца цветами и зелёными ветками, повесили в доме пучки мяты, привадить добрых духов, наготовили снеди, напекли хлебов.

До первых солнечных лучей вся деревня, от грудных младенцев до седых старцев, пошла на омовение к реке. В чистых рубахах, босые, храня молчание, люди неспешно следовали к песчаному берегу, где каждое лето начинался великий праздник.

Дедушка шёл первым, вёл за руку Демиру, они несли факелы, прогоняя ночной сумрак. Подошли к кромке воды и остановились.

Мир замер в ожидании прихода нового дня. Ровным зеркалом застыла вода, утихли волны. Смолкли в лесу птицы. Ветер смолк, сложил крылья. В благоговейной тишине жители племени опустились на колени, склонили головы.

Первый луч рассвета лизнул поверхность воды, побежал к берегу золотой дорожкой. Склон по ту сторону реки осветился розовым, блеснула горбушка солнечной краюхи, и вздохнули люди, немея от переполняющего душу восторга. Дедушка опустил в воду факел, погасил огонь и высоким звучным голосом запел слова древней молитвы, вознося хвалу и благодарность небесному оку, что даёт жизнь всему сущему на земле.

Селяне входили в реку, окунались и выходили из воды просветлённые, счастливые. Демира, передав свой факел дедушке, омылась последней, и, когда ступила на берег, старик так же погасил её огонь в воде, окончив ритуал.

После все поднялись на холм и в ярком утреннем свете сотворили трапезу, разделив на всех хлеб, мёд и вино. В тихой благости пребывая, вернулись в деревню, нарядились в лучшие одежды. Женщины убрали волосы под белые платы, расшитые красными нитями и блестящими монетками по переду, а кольцами по бокам; девки повязали ленты в косы, украсили их цветами, птичьими перьями, надели бусы и браслеты. Парни опоясались расписными кушаками, достали из сундуков сапоги, начистили до блеска. А оружие оставили дома, в храм Солнца идут с миром.

Впереди шествовал дедушка, вёл за руку Демиру, простоволосую, в белой рубахе до пят, за ними следовали старейшины. Они воспевали гимн Солнцу, провожая в его чертоги новую жрицу.

Так повелось исстари и повторялось каждый год. Девочка, встретившая одиннадцать жарких лет, восходила на гору, жрицы встречали её на нижних ступенях, благословляли племя, принимали дары и поднимались выше, где на ровном плато стрелой устремлялся в поднебесье белый храм.

Облицованный известняковой плиткой, с золочёными шпилями, сияющий в солнечных лучах, он ослеплял великолепием. Дети верили, что бог Солнце спит в этих белоснежных покоях, а с рассветом снова восходит на небо.

В жрицы брали девочку, ещё не ставшую девушкой, чистую, как вода в роднике. Десять лет она жила за белокаменной стеной, сокрытая от мужских взоров, совершала обряды, постигала знания, потом на одно лишь короткое лето возвращалась в деревню – наполненная необыкновенной силой духа и ясностью помыслов.

Племя благоговейно принимало сродницу, отеческий дом встречал сердечно, и девушка до осени занималась привычной до прихода в храм работой – в поле, у печи, рыбалкой, сбором грибов и ягод, рукоделием, ходила за скотиной. Полагалось испытать твёрдость духа юной жрицы мирской жизнью. Готова ли она отринуть её, оставить отца, мать, сестёр, братьев, вольницу и всецело отдать себя служению огненному богу. Бывало, испытание тем усложнялось, что приходил тот самый, кто предлагал руку, сердце и всё, чем он владел. Порою слишком сильным оказывалось искушение, и девушка всё забывала, чему училась десять лет, и солнечный свет ей виделся теперь в глазах любимого. Белый храм был равнодушен к отступницам. Маловерным не стать жрицами Солнца.

Та, что выдержала испытание миром и возвратилась по осени, не растратив чистоты, чьей руки не коснулась мужская рука, в чьих очах не вспыхнул огонь плотской жажды, оставалась в храме. Мало кому хватало крепости прожить так, без греха, молясь за своё племя, свершая посты и обряды, покуда не приходил срок вознестись к престолу Кроноса – верховного бога, хранящего часы времени каждого смертного.

Демира, старшая внучка родоначальника Борео, крепко утвердилась в желании служить золотому богу, и дедушка видел в этом добрый знак для всего племени и особую благодать небес. Девочка, серьёзная и сильная духом не по годам, достойна была поприща жрицы. Родоначальник верил, что десятилетие спустя Демира, ставшая взрослой и красивой девушкой, с честью выдержит испытание земной жизнью. А вот Вильма не верила, и крепко надеялась, что, пройдя декаду лет, сестра вернётся в деревню навсегда.

Подъём в гору закончился ровной, выложенной белым камнем площадкой. От неё шли вверх белые ступени, по которым суровые, хранящие молчание жрицы в золотых масках и расшитых золотом плащах повели Демиру. Они вернутся ещё, чтобы забрать снедь и другие богатые дары храму от племени, а сейчас проводят новоприбывшую в чертог света и вознесут благодарность небесам за её чистую душу.

Соплеменники Демиры опустились на колени, благоговейно глядя на хрупкую фигурку девочки, идущей твёрдо, с прямой спиной, гордо вскинув голову. По обычаю не полагалось оглядываться, ступая на храмовую землю, и внучка Борео выдержала, не обернулась, шагнув за высокие, выбеленные известью и украшенные медными завитками ворота. Лёгкий ветер всколыхнул тёмные волосы девочки, и тяжёлые двери захлопнулись, отрезав её от мира смертных на долгие десять лет.