Глава 2

Жизнь в миру

И снова Солнцеворота праздник гулял, и шли люди на гору поклониться светилу и принести дары служителям храма. Но теперь на мраморной площадке их ожидали три, а не две жрицы. Старшие спустились забрать подношение и провожали в земной мир молодую послушницу. Час испытания пробил.

Родоначальник поднялся к храмовому подножию, подошёл к девушке и откинул белое покрывало, скрывающее её лицо. Ему одному из всех мужчин племени дозволялось прикоснуться к новой жрице. Прочим, даже единородным братьям её, это было запрещено.

Демира подняла голову, взглянула на соплеменников. Она выросла, изменилась, обрела знания, окрепла духом. Спокойная мудрость отражалась в глубине её больших чёрных глаз. Привычка держать голову приподнятой, смотреть Солнцу в глаза сделала гордой её осанку, раскрылила плечи.

Как и все жрицы, она была одета в белое - цвет чистоты тела и помыслов, и оставалась босая, как и в день прихода в храм. На груди и по рукавам её платья горел вышитый красными нитями лик Солнца, золотой амулет на витом шнуре блистал, древний знак жреческий. Свободно спускались по спине её волосы, тонкий золотой обруч держал их, не дозволяя падать вперёд, и маленькое круглое солнышко украшало высокий лоб девушки.

Жители племени склонились поясно, подняли вверх руки, вознося молитву. Демира смотрела на них, не меняясь в лице, но в её взгляде вспыхивала затаённая радость, ей непросто было держать внешнее спокойствие. Встреча с соплеменниками взволновала её до глубины души, вернула забытые чувства, неведомые живущим в равновесии и покое жрицам.

Дедушка постарел, жаркие ветры выбелили его волосы и бороду, иссушили тело. Высокий, он всё ещё держался прямо и казался сотканным из солнечных лучей, уже не плоть, почти дух. Столетие перекипело за его худыми плечами, полный век, оставивший опыт, знания, мудрость в ясном, нестареющем разуме.

Тонкие, но сильные ещё руки обняли внучку за плечи, и, не тая более своих чувств, она прижалась лицом к груди старика, и он почувствовал влагу её слёз, промочивших его рубаху. Теперь в земном мире. Теперь можно.

Они спустились вниз, и Демиру схватили в объятия, затормошили, зацеловали сёстры. В высокой дородной молодухе с годовым дитём на руках она едва узнала Вильму! Всё сложилось, как предрекла: сестра вышла замуж, стала матерью и прослыла в деревне зубоскалкой, каких поискать. Бранилась с соседками, не слушалась свекрови, помыкала мужем. Всё прощалось ей за крепкую спелую красоту да за сноровку в любой работе. Располневшая, с тяжёлой кормящей грудью, богатая на косу Вильма притягивала к себе завистливые взгляды чужих мужиков и не смущалась их. Свекровь недаром тайком вздыхала, страшась сраму. Жадная до плоских утех невестка легко могла обвести вокруг пальца простачка-мужа, и никто не узнал бы, и проведёт ведь, дайте только срок.

Вторая сестра, Рика, встретила свою восемнадцатую зиму и покуда ходила в девках. Не потому, что боги красотой обделили, нет. Все внучки Борео выросли ладные телом, хороши были и на лицо.

Чёрный огонь очей в густых ресницах, сладкий изгиб скул лишал деревенских парней покоя, снился ночами, ягодная спелость девичьих губ кружила им головы. Краше внучек родоначальника никого не было в племени, и Рику ещё шестнадцати годов просватал добрый молодец из хорошей семьи, работящий, старатель и зверобой. Как снега сойдут, сговорились свадьбу играть, но запала в душу парню задумка – подарить молодой жене медвежью шубу. Пошёл на медведя, добыл, а только не разглядел, что медведица неподалеку в берлоге таилась, недавно родившая, а потому чуткая к каждому тревожному звуку. Услыхала предсмертный рёв своего хозяина, бросилась со спины, и ударом когтистой лапы сбила охотника с ног.

То, что от него осталось, нашли лишь на третий день. Рику пустили к погребальному костру только тогда, когда огонь поднялся высоко и закрыл оранжевыми лепестками страшные обглоданные останки. Год девушка прожила, не выходя из дому, для чужих людей храня молчание, отвечая только своим. А с приходом новой весны ожила, оттаяла и с молодым, здоровым любопытством посматривала на деревенских парней, не опуская глаз, когда пересекалась с ними взглядами.

Меньшой, Зофье, едва минуло шестнадцать. Она на молодцев не глядела, от улыбок их отворачивалась, на сладкие речи в ответ брови хмурила. Те и отстали. Пусть меньшая девка ещё годок дедову старость скрашивает, а там природа своё возьмёт, откликнется её душа, отзовётся милому другу сердце.

Только в помыслах Зофьи было другое. Девушка думала остаться в отчем доме до той поры, когда Кронос Всевышний призовёт старика к своему престолу. А после хотела уйти на Лютую реку, поправ дедов запрет, обосноваться там, познать тайны тёмных вод и попробовать сговориться с духом речным, испросить у него ответа, пошто забрал отца с матерью? Почему так недобр к человекам? Допроситься перемирия с хозяином водяным мечтала Зофья, наладить рыбную ловлю и сплав добротных крепких сосен. Манили её загадки неизведанной земли, первой поселенкой желала быть там и увести с собою Демиру, чтобы сила Солнца охраняла их от всех бед, и крепко утвердились бы они на дальних берегах, свободные ото всех мирских оков.

А пока что Солнцеворот гулял. После богатой трапезы, как засмеркалось, у реки начались игрища.

Развели костры. Парни и девки, взявшись за руки, разбегались и, хохоча, прыгали через огонь. Поджигали обмазанные смолой колёса и скатывали их с холма в реку, славя союз неба и земли, огня и воды. Девушки снимали с головы венки, крепили к ним маленькие восковые свечки и пускали по течению. Медленно плыли крошечные огоньки, и там, где змеиным хвостом русло уходило вправо, парни ловили венки, от воды отрясали и искали хозяйку. А найдя, возвращали послание с крепким объятием да горячим поцелуем.

Когда совсем темнело, молодые шли к излучине на купание, а к осени, после сбора яблок, деревня играла свадьбы, и никого не смущали отяжелевшие невесты. Так самой матерью-природой положено, и дурного в её зове нет. Всё на прибыль задумано, на полноту, на созидание и накопление.

Демира и Зофья в игрищах не участвовали. Старшей по жреческому сану не полагалось, меньшую забавы не увлекали. Молча сидели они рядом с дедушкой, смотрели на плывущие по реке венки с горящими свечками. Тихая благодарность полнила их - за мирную жизнь, жаркое лето, дружные всходы, сулящие богатый урожай.

Подбежала Вильма, упала на лавку, схватила со стола кувшин с медовухой, плеснула в чарку, выпила до дна. Обмахивая разгорячённое лицо краями платка, повернулась к Демире, расхохоталась, обняла её одной рукой.

- Соловей, как тебе не стошнилося, - сильным грудным голосом завела скабрёзную песенку, - во сыром бору сиднем сидючи, всё–то петь-щебетать тёмной ноченькой песню длинную-заунывную…

Демира рассмеялась. Скалозубка-сестрица в её огород бросила камешек, её спрашивала, как не притомили десять лет обрядов да молитв, как так жить можно, от мира отрекшись?

Что она понимает, глупая! С чем сравнить каждодневную радость встречи восхода, когда припадаешь к нови дня, ловя руками и сердцем солнечные лучи, принимая в себя свет, упиваясь им! Лишь птице дозволено познать то блаженство, когда белые крылья возносят навстречу Светилу! А Вильма, что сытая холёная кобыла, поесть послаще любит да жеребца покрепче, и невдомёк ей, что не наперёд телу утеха потребна, а прежде разум благости жаждет.

Отрок подошёл, годов десяти, испросил благословения. Демира встала, подняла руки над головой мальчика, прочитала молитву. Первый день в родной деревне иссякал, уходил в сонную воду реки. Ещё много их будет, пока осины не начнут ронять красные листья.

Она придвинулась ближе к дедушке, прижалась щекой к его худому плечу, закрыла глаза. Хвала богам, она дома. На всё долгое лето. До осени.

Щедрым выдалось лето, травы уродились сочные, высокие, ягод сладких вдоволь леса подали, дожди шли в нужный час, наливали репу, капусту и лук в огородах, спела пшеница и рожь на полях, отцветали льны. Люди радовались богатой страде да хвалу Солнцу возносили. Что вспомогло, как не приход в деревню новой жрицы? Её свет, её сила пособничали благоденствию мирян. Золотой бог не жалел тепла для праведников.

Споро управлялись с делами в дому три сестры, с покосом рано закончили, высушили и сложили сено, напасли малины и полуницы. Вечерами Рика убегала гулять с девками да парнями, возвращалась под утро, а днём падала на сеновал и спала, как убитая. Демира лишь плечами пожимала, стоит ли так истощать себя, в чём тут радость, бродить за деревней да песни орать до рассвета? Они с Зофьей вечера дома проводили, сидели с дедушкой на крыльце, починяли одёжу или вязали, вышивали пояса и рубахи и слушали сказы, запас коих никогда не иссякал в стариковой памяти.

Липень-страдник к завершению подходил, готовясь уступить место жнивню-месяцу, когда пришёл в селение заплутавший скальд. Мужик с полвека поживший, с рыжей бородою, куда время заплело седые нити, с власами, спереди на плечи падающими, позади в косу убранными. Рубаха на нем была крепкая, льняная медными монетками расшитая, а штаны старые, протёршиеся на коленях, кожаными заплатами починеные. С оружием пришёл, лук и колчан со стрелами на плече висели, длинный кинжал крепился к поясу. Странствуя так, слагая песни, переходя лесами из веси в весь, тем себя и кормил, что мелкого зверя бил да птицу.

По обычаю свели его в избу родоначальника. Дедушка сам затопил баню, Демира на стол собрала, хмурясь, ожидая Зофью. Уж смеркалось, а девка всё с рыболовни не воротилась. Тоже с парнями у околицы зубоскалит, с Рики пример дурной взявши, о делах забывши? Кто ж гостю рубаху помоет да починит, вон на рукаве прореха! Ей, жрице Солнца, мужскую одёжу в руки брать не дозволено, замарается.

Пришелец тихо сидел на крылечке, напившись парного молока, глядел, как сходит закат на деревню, разговорами Демиру не донимал, сразу поняв всё, по амулету её, по златому обручу в волосах, по тому, как сторонённо держалась девушка, что не простой она житель племени, особая.

- Ох, где ты бродишь, неумная? – Завидев идущую к дому Зофью, Демира пошла навстречу.

- Да Вильма к себе покликала, вот, - сестра вынула из корзины полотняный узелок, - яичками одарила. Крупненькие, одно к одному! Наши-то курки не несутся, стервы! – напомнила с досадой.

Демира пихнула её локтем в бок, осекая бранное слово, показала взглядом на гостя.

- Кто ты, добрый человек? – обрадовалась пришедшему Зофья.

- Да скальд я, - охотно отозвался тот, - кличут Бойкой, песни слагаю.

- Байка скальду-то имя, аль Баян, а ты Бойка, - фыркнула девушка.

- Так сызмальства прозвали, шустрым уродился, а как спивать стал, так и утвердился не Байкой, а Бойкой за язык свой, - рассмеялся гость.

- Остёр? – подмигнула Зофья.

- Что коса в страду! – притворно сокрушаясь, вздохнул скальд. – В худой час молчать бы, а в добрый молвить! Уж сколь на площадях драли, как козу сидорову, а крайний раз посулили, ещё раз споймают за песнями, повесят!

- Про власть крамольное пел? – догадалась Демира. – Боги-то рот тебе дали, а разум в голову вложить забыли?

- Это вы тут живёте, никаких властей не почитая, - заметил Бойка, - в лесах, в трёх днях ходу до ближнего городка! Знать не знаете, что в мире деется!

- А нам и не нать. – Она пожала плечами. - Мытари с солдатами раз в году по концу лета приходят, оброк сбирают и уходят. И дела нам нет до жития в городах!

- Да дай тебе боги, девушка, до смертного часа спокойной жизни, как ныне! - от сердца пожелал гость. - А мне душу мает худое предчаянье! В Киммерии новый правитель. Государь-солтан Аврел Исмагил почил зимой, аль не слыхала?

- Слыхала, - равнодушно отозвалась Демира, - ступени престола Кроноса ему под пяты!

- А наследника после себя не оставил, - продолжал скальд, - так на престол заступил визирь его, Аль Магруф. Лют, что пёс одичавший, и алчен, ровно дракон! Оброк уж по всем весям удвоил, и вам того же ждать, собирайте!

- Коль богам угодно будет, соберём, - не смутилась Демира. - Хвала Солнцу, не бедствуем.

- Храни вас Кронос! – Скальд поднял руку и сотворил знамение.

Зофья принесла ведро с водой, острый нож, достала из корзины рыбу, принялась чистить. Демира села рядом, стала помогать. Дедушка пришёл, сказал, что баня готова, покликал гостя косточки парить.

Как звёзды в небе зажглись, оттрапезничав и напоив Бойку молодым пивом, хозяева запросили песню.

- А слыхали вы про орден Сов? – подмигнул захмелевший скальд, выбирая, какую историю спеть.

- Малым-мало, - отозвался старик, - три века минуло, как сгинули его воины в белой пустыне Яхтан. Пошли за несметными богатствами, да заплутали в песках.

- Э, нет, дедко, не так всё было! – прищурились синие глаза гостя. – Плесни-ка, девочка, в горле пересохло, - он протянул Зофье чарку, - уж я всё как есть расскажу вам!

Она взяла глиняный жбан, наполнила его чашу, подала в руки.

- Пей на здоровье, да потешь дивным сказом!

Скальд в три глотка осушил посудину. Что пить, что петь – не привыкать было, сноровку имел. Утёр бороду, достал из дорожного мешка губную гармонику, подул в неё и заиграл красивую, печальную музыку.

- Они жили за три века до нас, между Киммерией и Кронией, - повёл складный рассказ, - орден Сов, воины редкого мастерства, точно искусству ратному их учил сам Арес. В том племени редко рождались женщины, у всякой матери лишь одна дочь на десяток сыновей, а с чужих сторон невест не брали. Верно, желали хранить в секрете свои умения от иноземцев. Богато жили, на золоте ели, с золотых кубков пили, и, что бают, будто в белую пустыню Яхтан за сокровищами пошли, не верьте.

Жили Совы богам подобно, и лишь одним от богов отличались – смертной сущностью.

- А почему совами звались? – спросила Демира.

- Так колдовство ведали, в полунощную птицу обратиться могли и не спать по три дни и три ночи, сил не теряя, - поведал скальд, - в бою им не было равных, один двух, а то трёх десятков стоил, и потому никто не решался пойти войной на их орден. И тогда, возгордившись от удачливости своей, непобедимости и силы тайных знаний, Совы бросили вызов Ормузду – ангелу света. Снарядили поход и выступили в Белую пустыню Яхтан, чтобы получить золотую книгу бессмертия и стать вровень с богами.

Демиру передёрнуло при крамольных этих речах, она вскочила на ноги, оборотилась к огню в лампаде, сотворила знамение, прочла молитву.

- Потом-то что было, Бойка? – прошептала Зофья, что слушала, затаив дыхание и ловя каждое слово песни.

- Ангел света жестоко покарал дерзких богохульников, - продолжал скальд, - все сгинули в белых песках, обратились в вечные тени, ищущие дорогу назад, стенающие от жажды. Но один из племени вернулся назад.

- Кто же этот удачник? – спросила Демира.

- Имя ему Арий Конрад, - ответствовал Бойка, - в походе он был простым воином, но умным слыл не по годам, в военачальники метил. Как сумел, про то не ведаю, а только один остался в живых и назад воротился. Но в родных землях встретили его не объятия ближников, а великое горе. Не застал он ни женщин, ни детей, ни старцев, что остались ожидать воинов из великого похода. Землетрясение обрушило скалы, и погребло под камнями всех его соплеменников. Погиб город Сов. В живых остался лишь он один.

- Кронос Всемогущий покарал за дерзость. - Демира поёжилась, придвинулась ближе к свету лампады.

- А только последний из Сов не сгинул бесславно. - Бойка глянул в пустую чарку и протянул Зофье. Та без слов поняла, наполнила. - Из белой пустыни унёс он секрет вечной молодости! – Скальд поднёс посудину к губам и ополовинил в два глотка.

- Да возможно ли это? – Дедушка покачал головой. – Нешто дозволено обмануть время?

- А вот Арий Конрад смог! – Бойка отставил недопитую чарку. – Завладел секретом вечной молодости и живёт теперь в серых скалах, где прежде стоял город могучего ордена Сов.

- Болтают! – Демира зевнула. – Должно, поселился в тех землях отшельник какой, колдует помалу! Один увидел, другому сказал, тот третьему разболтал, и пошло обрастать, колдун-де совой обернуться может…

- Боятся люди ходить в те края. Так три века и стоят земли ничейными, ни Крония себе не берёт, ни Киммерия. - Бойка допил пиво, пьяненько поморгал, протёр сонные глаза. - Люди бают, что там обитель Арий Конрада, последнего из ордена Сов. Уж как жаден до чужого добра визирь Аль Магруф, новый государь, а и то не решается наложить лапу на те владения.

- Давай-ка, мил человек, почивать, - велел дедушка. - Благодарствую, потешил нас сказкою, а только поутру головой маяться будешь, коль сейчас не возляжешь.

Гость во хмелю смирным оказался, не спорил, послушно улёгся на лавку, укрылся дедовым тулупом и засопел тихонько. Демира и Зофья убрали со стола, перемыли тарелки и чарки в лохани и тоже легли. Спали все трое в родительской почивальне, на широкой кровати. Всем места хватало, а как Рика завела привычку гулять ночами, так вдвоём и вовсе свободно сделалось.

Зофья сразу уснула, а к Демире сон не шёл, рассказ баяна прогнал усталость. Она смотрела в темноту, думала о том безумце, посмевшем бросить вызов богам и потерявшего всех своих сродников. Неужто достойная это награда – вечная молодость – за гибель всего племени? Что в ней за радость, век за веком в одиночестве жить, с бесконечной пустотой в душе?

Хорошая, мудрая история, дай боги долгого здравия скальду Бойке! Вернётся Демира в храм Солнца, расскажет про то верховной жрице. Вот справедливая кара богов за гордыню человеческую!

Она подумала на миг, что потеряла их всех – Зофью, Рику, дедушку, Вильму языкастую, соседей… И осталась одна. Совсем одна! В озноб её бросило, даром, что день жаркий выдался, душное тепло наполняло избу. А представила своё племя погибшим и вмиг замёрзла, будто на мороз раздетая выбежала.

Девушка вскочила, метнулась в кут, встала перед пламенем лампады, принялась горячо молиться, просить Светило защитить её народ от всякого зла, отвести беду.

Мелодия привычных слов успокоила, помогла уснуть. Лишь под утро привиделся ей светловолосый воин с дерзким взглядом серых глаз – таких холодных, точно призрак из царства мрачного Аида смотрел на Демиру. Она застонала, заметалась на постели, придвинулась к Зофье и ощутила спиной прохладу другого девичьего тела – Рика с гулянки вернулась. Демира открыла глаза, пробормотала: «Блудня бессовестная!» и опять свалилась в крепкий сон, а пробудилась, когда солнце стояло в небе уже высоко.