Глава 13
Ожидание
Долгой была зима в тот год. Солнечные дни, дав надежду на скорый приход весны, сменились пасмурными, ветреными, откатили время назад, в холода.
День заметно прибыл, но морозы жали нещадно, огрызалась старуха-стужа, не желала уступать престол своей юной, безрассудной и дерзкой преемнице.
Демира ждала. Вечерами подолгу сидела у печи, смотрела на огонь, слушая скабрезные песни пьяных разбойников да огрызаясь на заигрывания Булата. С каждым днём они становились злее, тоньше, прощупывал её молодой пройдоха, искал уязвимое место. Халзан, да и сам главарь, Хрюша, если случалось оказаться рядом, всегда заступались, беря сторону новой соратницы, и Булат прекращал острословие, обращая всё в шутку. Смеялся, казался добродушно-весёлым и искренним, но в глазах его читалось - нажила себе Демира вечного врага. Вот почему только? Неужто потому, что не разбежалась справлять его капризную прихоть? Глупость же, ребячество.
Хрюша учил её искусству войны, и Демира прилежно и жадно постигала науку. Наставник оказался строгим, поблажек не давал, до седьмого пота доводил ученицу, равнодушно взирал на её боль, усталость и злость. Это с Ливием где-то можно было и остановиться, и посмеяться, и подурачиться.
Хрюша же бесстрастно смотрел на неё, распластанную на земле, измотанную ристалищем, и ронял тяжёлые, как обкатанные водой камешки, слова:
- Вставай! Иди! Дерись! Мсти! Побеждай!
- Ты железный? – однажды спросила Демира.
- Нет, - спокойно ответил он, - ты – железная.
Всякий раз, когда его руки касались её плеч, спины, разворачивая, выправляя осанку, показывая, как встать, как занести меч для удара, Демиру охватывало ощущение живого, сильного, но мягкого тепла. Какое исходит от хорошо протопленной и остывающей печи, от берёзовых дров, нагретых летним днём, от родной земли, когда по ней босиком ступаешь.
Она становилась сильнее, училась видеть всё вокруг и сразу, читать следы, слышать звуки опасности. Но, поднимаясь телом на очередную ступень мастерства, всё ниже падала душой с площадки неустойчивого равновесия. Первое утоление мести на миг принесло успокоение, но прошло время, и ей требовалась новая кровь.
Дни сменяли друг друга, утекали в Лету последние зимние недели, а ничего не происходило. Хрюша не спешил поднимать отряд, неспешно завершал зимовку. Ожидание становилось нестерпимым. Хоть малое сражение бы, хоть один поверженный враг, чтобы желание воздать по заслугам не терзало так люто. Ожесточённая, измученная ристалищами и жаждой возмездия, Демира уходила в свою комнату и подолгу сидела там, глядя на жёлтый огонёк свечи и пляшущую тень на стене. Безмолвно, неподвижно, похожая на изваяние, на мрачный призрак мести. Когда свеча догорала, ложилась, не раздеваясь, в свою широкую холодную кровать и забывалась тяжёлым каменным сном. Утром вставала, выходила во двор, умывалась снегом, ела, что подавала на стол хозяйка, дожидалась, пока Хрюша «утрясёт в брюхе харчи» и усердно трудилась до вечера.
Всякий раз, как видела Демира, что не жалеет атаман на её науку своих сил и дней, душа её наполнялась горячей благодарностью. Но урок заканчивался, наступал вечер, и начальник разбойников возвращался к своим делам, а она оставалась одна. Проживала ночь, а утром выходила во двор.
Как и сегодня. Глядя, как набирает силу рассвет, Демира испытала позабытую радость обновления. Раньше так было всегда, каждое утро. Где-то там, в прошлой, другой жизни, безнадежно утерянной.
Ветер поменялся, с юга подул, принёс запахи влажной земли, сырого дерева. Заметно осели сугробы у сарая, стали ноздреватыми, как губка. Тучи ушли, чистой, ясной голубизной сияло небо. Медленно, но упрямо вступала в свои права весна, готовая разбрызгать по всей земле зелёные ростки новой жизни.
Вышел из сарая конюх Мирон с лопатой, быстро раскидал сугроб, подмигнул Демире.
- Пара дён, и стает! – сказал весело. – Ещё неделька, и в сундук упрячем тулупы! Хвала богам, перезимовали! – И ушёл смазывать колёса у новой телеги.
Демира постояла ещё, вдыхая полной грудью свежий, пахнущий весной, воздух и вернулась в дом.
Разбойники трапезничали. Дружно стучали о миски деревянные ложки, загребая горячую кашу. Хозяйка сноровисто обносила столовников медовым узваром, держа по две кружки в каждой руке. Демира хотела тоже сесть за стол, да увидела Булата. Привыкший всё делать на бегу, он поел прежде других и уже поднимался с лавки, дожёвывая хлебную корочку. Она окликнула его:
- Хочу тебя спросить! - Не успела договорить, как пронырливый негодник тут же оказался рядом.
Взмахнул длинными, загнутыми кверху ресницами, подмигнул Демире, облизнул серебряную ложку и спрятал её за голенище сапога.
- Ответь мне, Булат, - попросила воительница, и опять неугомонный торопыга не дал ей досказать.
- Да, Демира, да! – Он закатил глаза к потолку, прижал ладонь к сердцу и церемонно поклонился. – Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой и матерью моих детей! Я согласен!
- Дурень! – вздохнула она. – Отойдём-ка. - Взяла его за локоть и увела под лестницу.
- Ну и место ты нашла, Демира! - фыркнул Булат, опустил ладони на её талию, притянул к себе. - Пошли в комнату твою! - предложил. - Ко мне нельзя, Халзанка там. - Его пальцы порхнули вверх, отыскали деревянную пуговицу на вороте её телогрейки, губы коснулись шеи, выше потянулись.
- Булат, скажи, тот... главный... который отдал приказ... когда сестру твою... - Демира с трудом подбирала слова, и они прозвучали как удар набата в тишине и полумраке закутка.
Незадачливый любовник отшатнулся от неё, побледнел.
- Что? - беззвучно шевельнулись его губы.
Её слова, точно ушат ледяной воды, опрокинутый на голову, разом остудили его пыл.
- Их главный, - повторила Демира, - он похож на коршуна? С крючковатым носом?
- Да, - прозвучал со спины спокойный ответ.
Она обернулась. Позади них стоял Хрюша, смотрел зло и насмешливо. Он снял привычный платок, узкой полосой ткани перевязался посередине, спрятав то место, где прежде нос был. Нижняя часть лица оставалась открытой, и Демира увидела подбородок Хрюши - тяжёлый, заросший щетиной, - и упрямо сжатые красиво очерченные губы. Прежде, пока не изуродовали, он не хуже братьев с лица был, а теперь... Ей не хотелось думать, что теперь.
Досада взяла. Ведь для того и позвала Булатку под лестницу, чтобы спытать про главного от Хрюши тайком, ему больно не делать. А вышло вон как, он услышал всё.
- Это мой враг! - отчеканил Хрюша. - Но будь спокойна, когда я возьму его, то и за тебя поквитаюсь.
- Братка... - начал было Булат, но старшой сказал как отрезал:
- Проваливай!
- А ты чего растопырилась? – он усмехнулся, презрительно глядя на Демиру. - Отпор ему дать не могла, стояла, как телуха, покуда он тебя лапал! Чему я тебя учил?
Щёки Демиры пыхнули от незаслуженной обиды, губы скривились, но она быстро взяла себя в руки и зло рассмеялась:
- А мне понравилось, вот и стояла! Братишка-то твой не промах, и силён, и красавчик... - и тут же осеклась, поняв, что сказала в запале, под дых его ударила, подчеркнув увечье, посмеявшись над его бедой.
- Ступай во двор! - бросил Хрюша. - Про урок и думать забыла? Грядет время облав, бить их будем, как тараканов! Мне сильные воины нужны, каждый на счету! А то лишь распутство одно на уме!
Приложил её ответно. Знал же всё! Что последняя она из рода, что отряд солдат государевых по кругу её пустил, что кнутом засек правитель едва ли не до смерти, и что чудом в живых осталась. Что мужчина для неё прежде враг лютый, и никогда любовник. Лишь один Ливий был друг, и больше никто. А Хрюша в распутницы её записал.
Горячие слёзы из глаз брызнули, Демира яростно смахнула их и, кусая губы, не давая себе сорваться на плач, тяжело выдохнула и прошла обратно в залу, села за дальний стол в углу.
- Что ты, душенька, что? - Хозяйка, увидев её такой, засуетилась, поспешила принести каши, свежего хлеба.
- Не хочу! - Демира отодвинула миску.
- Хоть хлебца поешь, - предложила хозяйка.
- Не буду.
- А молочка налью? - не унималась она.
- Да не хочу я, Хайна! - простонала Демира.
- А лепёшечки? - Добрая тётка не уходила, хотела утешить несчастную девушку.
- Та хуйку ей треба! - фыркнул Булат. - Та вот таку! - И согнул в локте руку.
Демира вскочила, но не успела ни шагу ступить, ни слова сказать. Халзан оказался рядом и молча отвесил меньшому брату крепкий подзатыльник.
- Ступай, дозор смени, опездал! - непререкаемым тоном велел он.
Булатка послушался, но, выходя, обернулся, улыбнулся Демире и послал ей воздушный поцелуй.
Будто прояснилось в её голове, пелена с глаз спала, угасла, растаяла обида. Демира улыбнулась, взяла хлебную горбушку, разломила, откусила от тёмной, душистой корочки.
- От то-то же, ясочка, поешь, - закивала согласно хозяйка.
- Халзан! - окликнула Демира, пошла к нему, но он предостерегающе поднял руки и легонько оттолкнул её.
- Ой, всё, не начинай!
Она улыбнулась и с лёгким сердцем вышла из дома.
Хрюша ждал её. Как всегда, сдержанный, отстранённый от душевных терзаний.
- Бери лук, - велел, - стреляй!
Прошли на улицу - окраинную, пустынную, ведущую к лесу. Демира встала у намеченного рубежа, натянула лук, прицелилась. Звонко тренькнула отпущеная тетива. Острие стрелы ударило точно в серёдку старой деревянной тарелки, прибитой к воротам.
- Теперь в край, в самый край! - велел Хрюша.
Она послушалась. Солнце в глаза било, мешало смотреть, и выстрел смазанным получился, но она попала, отколола уголок тарелки.
- В нижний теперь! - приказал Хрюша.
Демира отпустила лук, повернулась к нему.
- Что тратить понапрасну время? - спросила сердито. - Я хорошая лучница! Стрелять и так умею! Учи меня ближнему бою!
Хрюша шагнул к ней, посмотрел пристально. Ветер взметнул его волосы, откинул кудри со лба. Чёрные глаза над повязкой заискрились задиристой насмешкой.
- Ты хорошая лучница? - спросил он. - Кто это тебе сказал?
- Возьми в руку тарелку, - предложила Демира, - и я попаду в неё. Или на голову поставь. С головы собью, а тебя не задену.
- Давай, - не смутился Хрюша.
Подошёл к воротам, оторвал деревянный гвоздь, снял многострадальную посудину и поставил себе на голову, перевернув донцем вверх, точно дурацкую шляпу надел.
- Стреляй!
В его взгляде не было ни тени страха, в движениях чувствовалась спокойная уверенность. Или доверял он ей так безгранично, или в храбрости своей до безрассудства дошёл? А если рука её дрогнет? Если оступится она на тающем снеге, соскользнёт подошвой и пустит стрелу ниже? И уже не остановить будет тот нечаянный полёт острого железа, способный стать для него роковым.
Демира держала прицел, не сомневаясь в точности попадания, но медлила, не решалась выстрелить.
- Долго я ждать буду? - подначил её учитель.
Она упрямо прищурилась и разжала пальцы. Тонкий треньк отпущенной тетивы вспугнул присевшую на дорогу встрёпанную ворону. Она взлетела, громко каркая, ругая шумливых негодников, и Демира не сразу поняла, что произошло. Стрела не сбила тарелку с головы Хрюши. Стрела оказалась у него в руке. Неуловимым движением он успел схватить её, за долю мига проследив полёт.
Демира коротко выдохнула и покачнулась. В жар бросило, пот на висках выступил. Слыхала, что такое бывает, но думала, байки!
- Ты заговорённый, да? - спросила она. - Ведьмак?
- Это проворство всего лишь, - ответил Хрюша, - зоркость, ловкость, терпение и усердие в учёбе. День за днём повторение пройденного и постижение нового. Поняла?
- Поняла, - Демира опустила голову, чувствуя, как румянец стыда заливает щёки.
- Так стрелять-то будешь? - подмигнул атаман.
- Буду! - она выдернула из колчана стрелу. - Давай мишень!
Хрюша поднял оброненный гвоздь, взял камень и прибил тарелку обратно к воротам.
Демира посылала стрелу за стрелой, метко, уверенно, а её суровый наставник каждый выстрел встречал молча, будто жалея похвалы для ученицы.
"Снега зимой у него не выпросишь, не то что слова доброго!" - Стиснув зубы, гася в себе досаду, Демира схватила новую стрелу, прицелилась.
Остриё с лёгким стуком вошло в серёдку выщербленной во многих местах тарелки и раскололо её пополам.
- Отстрелялась! - коротко заметил Хрюша.
"Да неужто, дубина? - зло подумала Демира. - Сам догадался или подсказал кто?"
Она подошла к воротам, наклонилась, собирая разбросанные стрелы. Хрюша стоял рядом, не спешил ей помочь. Незачем - всякий воин сам отвечает за своё оружие.
Демира подняла последнюю стрелу, вложила её в колчан, да вдруг оступилась, соскользнула подошва на снежной каше, и она не удержалась бы на ногах, упала в грязь, да Хрюша поспешил, успел протянуть руки, подхватить её. Демира свалилась прямо на него, головой в грудь боднула, так что он покачнулся. Назад отступил, сохраняя равновесие, и невольно прижал её к себе.
- Тише, ласточка, сложи крылышки! - рассмеялся весело.
И она смутилась вдруг, ощутив его близость, тепло сильных рук. От Хрюшиной вязаной безрукавки пахло овечьей шерстью и чем-то знакомым, но давно позабытым. Это хороший запах был - уверенности, защиты, он не нёс опасности в себе, не тревожил, успокаивал. Может быть, точно так пахла безрукавка отца Демиры, которого она едва помнила.
- Подковки надо набить, - сказал Хрюша, - и скользить не будешь. Мирона попроси, он сделает.
- Спрошу. - Демира попыталась отстраниться, но главарь разбойников будто не заметил этого, рук с её плеч не убирал, смотрел внимательно.
Она разглядела вдруг, что у него, как у Булата, ресницы длинные, любой девке красной на зависть. И всегда хмурый или равнодушный взгляд другой сейчас - задорный, весёлый. И повязка на лице облик не портит, а о том, что под повязкой, лучше не думать.
Хрюша глубоко вдохнул и вдруг с обезоруживающей прямотой предложил:
- Надо баню истопить. Ты... это... воняешь, Демира.
Она не обиделась, сама не помнила, когда в последний раз мылась, эдак и вшей завесть недолго. Но не отказала себе в удовольствии подначить учителя.
- Надо бы, - согласилась, тоже учуяв смрадный душок, - я уж чешусь. А только смердишь-то ты, Хрюша. Обосрался, небось, когда я в тебя стреляла, а на меня валишь!
Он хотел ответить не меньшей остротой, да случайно посмотрел вниз и согнулся от хохота, качнув Демиру в своих объятиях. И она глянула и, увидев причину, рассмеялась вослед.
Хрюша стоял правым сапогом в свежей коровьей лепёхе. С рани самой хозяйка водила до быка лучшую свою корову-ведёрницу, та и шмякнула у ворот. Снежок крупитчатый шёл, присыпал, не видно было. А солнышко пригрело, стаял лёгкий покров, и угораздило же начальника ступить туда.
- Надо баню, надо! - Обессилев от смеха, Демира привалилась щекой к Хрюшиному плечу.
- К деньгам примета! – Со знанием дела заметил он и, не отпуская её, приобняв, так и повёл во двор.
А ей хорошо было. Грызущая без устали боль умолкла внутри, и там оттаяло будто, ожило. Так было, когда её обнимал Ливий. Утихал пронзительный вой в сердце, тихий уют наполнял. И удивлял Демиру такой отклик души на тепло крепких Хрюшиных рук. "Это потому, что он добр ко мне, в отряд взял, науке воинской учит", - объяснила она себе.
Во дворе он остановился, но руку всё так и держал на её плече. Тяжёлая, каменная ладонь не давила, сжимала легонько. Пальцы распустились, тихонько, по-дружески похлопали, погладили.
- Ступай, сыщи Булатку, - велел Хрюша, - пущай воды наносит, бездельник. А я растоплю. В первый жар пойдёшь? Рубаха чистая у тебя найдётся?
- Пойду, - улыбнулась Демира, - и рубаха есть.
- Ну, ступай, - повторил он и добавил, наконец, чего она ждала весь день, - славно ты нынче стреляла! - а потом осторожно коснулся кончиком пальца её брови, очертил тонкий контур и сказал: - Береги глазки, ласточка. Большая удача такую меткость иметь!
Демира пошла в дом, улыбаясь, радуясь приходу весны и расположению к ней Хрюши, и тому, как назвал он её ласточкой, и тому, что настоящие ласточки прилетят вскоре.