Глава 18
Голубое платье
Молодой пройдоха вернулся лишь к исходу второго дня, когда Хрюша уже хотел высылать разведчиков, тревожась, куда запропал брат.
- Не кипишуй! - бормотал пьяный Булат, сползая с тяжело нагруженной телеги. - Всё исполнил, как велел! Ну, задержался малость! Я ведь живой человек! - он сладко икнул и пошёл, пошатываясь, к дому. - А то здесь от вашей непрошибаемой пока дождёсся! - вздохнул досадливо. - От где она? - спросил, оглядевшись. - Где? Нету! - заключил, подняв вверх указательный палец. - Не встречает! Не скучает! Наплевать ей на нас на всех!
- Чё на всех-то? - поправил его Халзан, стоявший рядом и невозмутимо грызущий соломинку. - На тебя, дурака, только!
- Ступай, проспись, чучело! - Хрюша легонько подтолкнул братишку в спину. - Хвала богам, жив-здоров воротился! Больше нипочём один не поедешь! Хлопцы, разбирайте товар!
А Демира оба дня просидела в горнице, чинила разбойникам одёжу, работы хватало. Мужику так споро и ловко не сработать, то женских рук дело. Её никто не тревожил, разговорами не донимал. Покличут есть, а если нейдёт, сами принесут. Так два дня и минули.
Последний раз к ней приходил Мирон, хмурился, лоб чесал, говорил, что пора вернуться Булатке, не стряслось ли чего. Демира успокаивала товарища, уверяла, что не так прост парень, такого на мякине не проведёшь, а червячок сомнения уже вполз в сердце. Укладывая мелкие, ровные стежки на заплату дохи, она то и дело бросала работу, прикидывая, сколько прошло времени, прислушиваясь, не въезжает ли во двор телега. И когда со двора донеслась дружная брань разбойников и пьяное бахвальство атаманова братишки, она облегчённо вздохнула и с новым усердием принялась за шитьё.
Непросто такой-то ораве одёжу перечинить! Посиди-ка пару дён с иглой в руках, не поднимая с лавки зад! Окончив работу, Демира умывалась и ложилась спать, а утром бралась за новую. С тем и третий день встретила, но уже проще было. Верхнюю всю перелатала, остались нижние рубахи, порты, дело пошло быстрее.
С раницы прибежал Пыряк, притащил молока, хлеба, кусок мёду в сотах и велел к обеду в трапезную сойти, довольно в затворницах сидеть.
- Коль управлюсь с шитьём, приду, - посулила Демира.
А к полудню в дверь её горницы постучал лохматый, мающийся головной болью Булат.
- Доброго дня тебе, краса моя! - возвестил, вваливаясь в комнату и плюхаясь на кровать.
- Куда падаешь-то, хряк невыгулянный, смотри! - Демира толкнула его в бок. - Рубахи тут, измял все!
- О, прости, не углядел! - Булат отодвинулся. - Привёз я тебе платье-то! - сказал, протягивая девушке свёрток. - Ладно ли будет? Примерила бы! А вот ещё пряники тут, халва и сосульки сахарные. Только зараз не жри всё, а то жопа слипнется!
- Спасибо, золотой, - улыбнулась она, - ты ступай. Я дошью, подарёнку твою надену и приду. Полюбуешься.
- Ты ж для Хрюши нарядиться придумала? - ревниво спросил Булат. - Думаешь, увидит тебя такой, так растает? Да его ничем не пробить! Кремень!
- Ладно, не болтай! - вдруг краска залила щёки Демиры. - Иди! Спущусь скоро! Благодарствую за гостинцы!
- Должна будешь! - заявил молодой прохвост. - А запамятуешь - припомню! - многозначительно потряс пальцем перед её носом и вышел из комнаты.
Демира развязала лыковую верёвку и развернула кусок рогожи. Взяла в руки тонкую льняную ткань, осторожно встряхнула. Подошла к окну, ближе к свету и тихо охнула, залюбовавшись Булатовым подарком.
В её селении умелые мастерицы жили, всякую красу сотворить могли, но подобного прежде видеть не доводилось. Нежно-голубое платье! Чтоб такой цвет получился, черничным соком красить надо, да не передержать, следить, чтобы ровно легла краска, везде одинаково. Столько трудов, чтобы создать такое чудо! А нижняя юбка белая, точно снег, и тонкое кружево по подолу пришито, кокетливо выглядывает из-под верхней. По лифу спереди широкая кружевная полоса, а по бокам тесьма, вышитая синими и красными нитями. Рукав понизу тоже обшит тонким кружевом, от запястья до локтя прихвачен серебряной пряжкой. По спине шнуруется, и пояс, расшитый и серебряными бляшками украшенный, сзади завязывается в голубой бант.
Королеве платье подобное нашивать! Каких же денег стоит? Откуда ж раздобыл такие богатства пронырливый молодец? Нешто атаман из казны взять дозволил?
И рубашка нижняя оказалась в свёртке, тонкая, лёгкая и тоже с кружевами по вороту и даже по подолу - вот уж блажь царская, исподнее кружевом обшивать!
Демира сбросила с плеч шерстяной платок, сняла вязаную безрукавку, рубаху, штаны. Неспешно облачилась в обновки, жалея, что некому помочь, зашнуроваться потуже. Распустила волосы, эх, гребни бы хоть, приподнять с боков! Нечем заколоть, пусть свободно по спине спускаются. И обуться не во что. Не тяжёлые же сапоги, подкованные железом, надевать с таким платьем!
Девушка вздохнула. Что ж делать, пойдёт босая, небось не застудится, привычная! Деревенские ребятишки, бывало, до самых снегов босиком бегают.
Она отворила дверь и увидела за порогом пару новеньких лёгких деревянных башмачков. Демира наклонилась, подняла их, улыбнулась. До чего же угодил Булатка, верно, должна будет! Обулась, точно по ноге пришлись туфли, и, дробно стуча подошвами по ступенькам, поспешила вниз.
Разбойники садились за столы, да так и застыли с мисками в руках, головы повернули, рты разинули. Будто голубое облако спустилось с неба, наполнив зал весенним светом. Халзан замер, поражённый, атаман шумно вздохнул в немом восхищении, лишь Булат не смолчал, завопил в восторге:
- Впору! Ай, угадал! Ай да я! Умник, золотко! - по голове себя огладил и правой рукой левую пожал.
Разбойники грохнули дружным смехом.
- Иди сюда, краса моя! - Булат подбежал к девушке, подхватил её под руку, закружил по комнате. - Ай, как ладно, ай, до чего хорошо! – кричал в радостном упоении.
- Благодарствую, яхонтовый! - поклонилась Демира. - Угадал! Королеве такое платье нашивать да в великий праздник!
- А ты не королева? – поднял бровь Булат. – А кто тогда? Богиня! – заорал ликующе и захлопал в ладоши.
И опять весёлый смех дружно взлетел под потолочные балки.
- Айда за стол, - пригласил женский угодник и повёл Демиру за ручку, - дорогу! - возвестил. - Дорогу королеве!
Разбойники послушно подвинулись, и Булат усадил нарядницу напротив атамана, сам рядышком зад примостил. Подал Демире кусок хлеба, вина налил в большую глиняную кружку.
- Только на подол не наляпай! - предупредил, подвигая к ней миску с похлёбкой.
- Под руку-то не каркай! - Мирон тут же рядом оказался, утирку девушке протянул. - На колени постели! - велел. - А то испортишь таку красоту!
Халзан с Хрюшей молчали, глаз с неё не сводили, а она смутилась вдруг, опустила голову, чувствуя, что румянец заливает щёки.
- Ну так вот, - вернулся к недосказанному Булат. - Я, значится, толечки въехал в город до ярманки ще не добрался, как мне навстречу Верховный Жрец Кроноса с помогальником своим! И говорит: "Я тебя, добрый молодец, не впервой здесь вижу, а чей будешь, не припомню!"
- Ну? - Мирон, разливавший похлёбку, остановился, опустил черпак. - Как же вывернулся?
- А я пред Верховным на колени! - расхохотался Булат, отхлебнув вина. - "Отпусти грехи мои тяжкие, - взмолился, - блудный бес обуял душеньку, мочи нет, не справляюсь с плотским жаром!"
- Ну, тут-то не соврал! - согласился Халзан.
Хлопцы опять покатились со смеху.
- Верховный на меня зыркалки вылупил, - продолжал Булат, - и откуда ты, чадо грешное? Я ответствую, мол, из Магриба!
- Далековато заехал блуд почесать! - заметил атаман.
- Во, и жрец то же молвил! - кивнул рассказчик. - Потом спрашивает: "А с кем блудить-то надумал?" Я ему: "Что ты, слуга божий, как я могу девичье имя позорить? Не скажу!" Он тогда прикидывает: "А не к Малуше ли, лекаревой племяннице?" Я молчу. Он обратно вопрошает: "Не к Ясе ли, вдове цырульника?" Я головой лишь качаю, сам от земли очей не подымаю, бо грехи давят!
- Ой, умолкни, балалай! - не выдержал Пыряк. - Кишки от смеха свело, кусок в горло не лезет!
- Так что, отпустил тебе грехи-то жрец? - спросил Хрюша, отламывая горбушку хлеба.
- Не-а, не отпустил! – развёл руками Булат. - Но пару новых мест подсказал!
- Всё, баян, поесть дай, потом доскажешь! - взвыл кто-то среди стонущих от хохота разбойников.
- Денег с меня стребовал, - закончил хитрец, - два золотых дал ему!
- Ого! - почесал бороду Мирон.
- Сказал, на жертвенник Кроносу положит и помолится о спасении моей блудной души! - пояснил Булат. - Да врёт, жадный пёс! Прикарманит!
- Ну, и ты прямиком потопал до тех девок, что Верховный с большого ума указал? - уточнил атаман.
- Не! - махнул рукой меньшой братец. - Сперва-то на ярманку, после на двор к Янису зашёл обедать, а опосля уж до их... А чё? – вскинулся. – Два золотых жрецу уплатил, имею право! Не все живут точно духи бестелесные! - поддел старшего. - Иные-то и живые люди!
- Как там Янис? - спросила Демира, которую не меньше прочих насмешил рассказ Булата.
- Жив-здав, - ответствовал тот, прикладываясь к кружке с вином. Вытер рот и доложил: - Обрубок-то твой в одной из комнат без памяти валяется. Хозяйка говорит, заражение пошло, не жилец он!
- Туда и дорога, - без сожаления заметила воительница.
- А твой привет правителю он передать успел, - продолжал Булат, - когда припёрся на двор, то стребовал послать гонца в столицу! В ближние дни ждать большой отряд в Кирхук! Можно новое веселье придумать!
- Это пожалуйста! - не возражал атаман. - Доживём - посмотрим.
- Есть у меня одна задумка, - задумчиво протянул Халзан, - обсудим после обеда?
Демира не осталась слушать планы компании, сослалась на неоконченную работу, ушла к себе. Порядком поднадоело ей шитьё за три-то дня, хотела уж закончить да убрать с глаз. А что решат, о том доложат.
Вниз сошла только к вечерней трапезе, да за стол не сразу села, походила по двору. Одурела от сидения в четырёх стенах и с наслаждением вдыхала сырой весенний воздух. Оглядывалась вокруг, отмечая с радостным удивлением, что снег повсюду стаял, высохли лужи, набухли на ветках почки, готовые брызнуть каплями зелёной листвы.
Осторожно ступала, приподняв юбки, боясь замарать подол, и туфельки жалела. Нет, такое платье не для разбойной жизни. Булат две дюжины штанов привёз, суконных и кожаных, надо выбрать, покуда разбойники не все растащили.
В дом возвращалась со спокойным умиротворением в душе и опять нечаянно подслушала разговор о себе. Мирон, стоя у печки и нагребая в миску кулеша, попенял Булату, что зря он привёз Демире платье, да ещё такое красивое.
- Сорвутся хлопцы, на неё глядя, - вздохнул озабоченно, - и так постятся уж сколь, а тут баба, да ещё такая!
- Не посмеют! – отрезал атаман. - Кому шибко надо, не держу, город близко! У кого зазнобушки там есть, а нет, так за добрый ужин с вином и серебро всякая согласится приласкать! А ты, малой, молодец! - сказал, хлопнув по плечу брата. - Ловко придумал с платьем тем! Ты ж коня хотел, белого, в серых яблоках, кажный грошик откладывал и разом все спустил!
- Ай! - махнул рукой Булат. - Ещё накоплю!
- Я тебе сам куплю коня! - посулил старшой. - Правильно сделал, что платье Демире привёз. Она же, - голос его вдруг дрогнул, и атаман неловко закашлялся, - девочка, - закончил сдавленно, - хоть и воин.
Демира зажала руками рот, чтобы не выдать себя, не всхлипнуть, не разрыдаться в голос, прокралась тихонько мимо них и побежала наверх. Захлопнула дверь, набросила крючок, упала на постель и в подушку выплеснулась, дала волю чувствам.
Однако голод не тётка, а чужой злой дядька. На пустое брюхо никак не получалось уснуть, и Демира спустилась в трапезную. Хлопцы уж все по кроватям разлеглись, только Булат с Бардашкой орали со двора матерные частушки:
- Ах, как быстро колесом
Наше время катится!
Кто не пьёт и не ебётся,
Опосля спохватится!
Прав был Мирон, а только и без Демиры они те же частушки орали и те же прихоти справляли.
На дне чугунка оставалось ещё кулеша на две миски, особенно вкусным показался он с голодухи. Посидеть бы ещё у печки, погреться, так вернутся эти два пропойцы, не отвяжешься от них. Весна в крови бурлит, на подвиги тянет. Демира налила в кувшин тёплой воды, поднялась в свою горницу, умылась, легла. Не шёл сон.
Она поднялась, подошла к окну. Постояла, глядя на звёзды в щёлочке ставен, потом набросила на плечи платок, взяла кремень, зажгла свечу и тихонько вышла из горницы.
Дверь Хрюшиной спальни открылась бесшумно, не скрипнули щедро смазанные салом петли. Лампа горела на сундуке у кровати, лежала развёрнутая карта, письменная палочка. Не спал начальник, думал, рассчитывал. Вскинулся, увидев мелькнувший в проёме огонёк свечи.
- Тс-с-с, атаман, не пугайся! - Демира затворила дверь. - Это я.
- Чего ты? - удивился Хрюша. Встал с кровати, шагнул в тень, устыдившись своей нижней рубахи и исподних штанов.
Она поставила свечу на пол, осветив другой угол комнаты. Подошла ближе.
- Замёрзла, - созналась, запахиваясь плотнее в платок.
- Упились опять, мерзавцы, забыли дров подбросить, - досадливо хмыкнул начальник, - сам схожу. Сейчас потеплеет, - накинул на плечи доху и вышел из комнаты, прежде чем Демира успела возразить.
А когда вернулся и увидел её, сидящую на сундуке, ахнул от неожиданности:
- Ты здесь? Иди к себе, я подбросил дров! Сейчас потеплеет.
- Атаман, - тихо спросила Демира, - ты совсем дурак или только прикидываешься?
- Чего ты хочешь? - голос Хрюши звучал ровно, даже чуть насмешливо. - Поговорить? Говори.
- Я в запале выпросила у тебя право казнить государева военачальника, - вздохнула виновато Демира, - в горячке, не подумавши, затребовала. А враг-то он твой, Хрюша, ты прежде меня с ним счёты вёл. Так считай его своим и впредь. Мне не надо.
- Ишь ты! - усмехнулся он. - Щедрая какая!
- Так справедливо будет, - Демира опустила голову.
Ведь не это сказать шла, само так получилось, пришло на ум вот только. Раньше надо было, раньше! Теперь будто жалкое одолжение, подачка.
- Справедливости всё ищешь, - издёвка скользнула в голосе атамана.
Зачем он так? Ведь думает другое! И другое чувствует!
- Пусти под одеяло, - Демира сбросила с плеч платок, шагнула к его кровати, - холодно стоять, ноги застыли.
- А ты постели не перепутала? – полюбопытствовал Хрюша с нарочитой встревоженностью. – В комнатах не заблудилась?
- Хватит играть! - рассердилась она. - Гаси свет да ложись!
- Тебя ничего не смущает, Демира? - тихая ярость прозвучала в его словах. - Шашки с умыслом расставляешь, безграничной власти хочешь?
- Какой власти? - не поняла она. - Тепла хочу!
- Так ступай к печке! - велел Хрюша и не посмеивался теперь, серьёзен стал. - Согреешься!
Она не ушла, не испугалась грубого тона. Стояла, опустив свободно руки, чёрные волосы рассыпались по белой рубашке, и глаза сияли так, что у него дыханье перехватило.
- Чего ты стоишь? – глухо воскликнул он. - Чего ты ждёшь? От кого? Коль природа своё берёт, иди к Булату! Обижена не останешься!
- Хотела бы к Булату - пошла бы к Булату! – прозвенел, наполненный злостью, её голос. - Тебе всё мало, атаман? Вслух признания хочешь? В этой игре, без шашек и доски, я проиграла! И вот я здесь, а тебе всё мало? Чего тебе ещё?
- Так ты не понимаешь? Не разумеешь, куда пришла? - рванулся вопль отчаяния из его груди. - Сюда смотри! - Хрюша сдёрнул с лица повязку и повернулся к ней. - Что на это скажешь?
Демира столько раз представляла себе, что может там увидеть, и когда это случилось, не испугалась, не отпрянула. Хрюша, безжалостный к себе, встал к свету лампы, и она хорошо видела его лицо, мёрзлые угли глаз и две глубокие ямы на месте носа, но не страх, не отвращение, а пронзительная боль захлестнула душу.
Рука взлетела, коснулась его щеки, погладила, но атаман перехватил её ладонь и отбросил.
- Уходи! - потребовал. - Не нужна мне твоя жалость!
- Жалость? - прошептала она одними губами. - Ты думаешь, я тебя пожалела? Я? Тебя?
Демира бросилась к нему, схватила там, где прежде нос был, пальцы в дырки запустила, дёрнула. Хрюша взвыл - от неожиданности, не от боли. Она не причинила вреда, не того хотела. Подняла руку, показала ему.
- Что видишь? - спросила. - Кровь? Нет! Сопли только! - захватила в горсть подол его рубахи, вытерла пальцы. - Не кровоточит, давно закрылась рана! Теперь сюда смотри! - дёрнула тесёмки у ворота, повернулась спиной к нему, стащила рукава с плеч, обнажила спину, перебросила вперёд волосы. - И у меня так же! - простонала. - Не кровоточит!
Хрюша увидел длинные узкие рубцы, вкривь и вкось изрисовавшие её спину, и невольно протянул руку, но удержался в последний миг, не коснулся.
- Не болит, зажило всё! - Демира обернулась, слёзы текли по её лицу. - Боль - вот здесь! - прошептала она, приложив к сердцу ладонь. - Внутри! Душа изуродована! И что нам теперь, всю жизнь так? До самой смерти?
Хрюша не ответил, застыл, зачарованный белизной её тела и узорами храмовой росписи на нём. Причудливые цветы в языках пламени спускались с правой груди, завитками закручивались у бедра, лучами солнца расходились в стороны. Точно не девушка стояла перед ним, а ваза фарфоровая, столь же красивая и хрупкая, прошедшая крещение огнём. Её так легко разбить, но, разлетаясь осколками, она ударит насмерть последним остриём.
Руки атамана коснулись шёлковой кожи, подушечки пальцев осторожно очертили лепестки узоров, легли на плечи ладони, прижали к себе нежное, податливое тело, ощутили его трепет.
- Замёрзла, ласточка, - прошептали его губы, - печка никак не растопится...
- Так что я тебе толкую? - она ответно обняла его, облегчённо, освобождённо выдохнула, и Хрюша приподнял её, положил на кровать, и вот уже теплее! Широкие ладони подоткнули за спину одеяло, прижали к себе, согревая, а губы отыскали губы, отдавая сладкий жар. Горячая тяжесть налила его тело расплавленным металлом желания, стремлением утолить её жажду. Его истерзанное сердце услышало её боль, приняло, отдав взамен свою, чтобы сжечь на костре живой, всепонимающей и всепрощающей человеческой любви!
Она вскрикнула, почувствовав его в себе, не смогла сдержаться. Поймала его встревоженный взгляд, ощутила, как подался назад, боясь сделать хуже, и зашептала, успокаивая, путаясь в густых кудрях тонкими пальцами:
- Всё хорошо, Хрюша... Ты просто... большой очень... я не привыкла ещё... Вот так лучше... – спустилась ниже, качнула бёдрами, и боль ушла, раскрылось тело, приняло его огонь. И всё получилось, она отдалась ему, большому, сильному, смирному и растерянному, думающему лишь о ней.
Будто в лодке под летним ливнем взлетели они на гребень волны, и порыв ветра встрепал волосы, а брызги воды остудили распалённые тела, и облегчённый, ликующий крик вырвался из их уст, воспевая гимн вечной жизни.
А когда угас в жарком полумраке последний сладкий стон, сквозь щели в ставнях долетело лёгкое дыхание весны, принесшее из леса горьковатый еловый запах.И тихая радость вошла в сердца обретших друг друга на самом краю холодного беспощадного мира.