Глава 22
В скорби и мести
Очнулась Демира в постели. За приоткрытыми ставнями неслышно вздыхала ночная темнота. На сундуке у двери тускло горела масляная лампа, бросая круглую тень на стену. На лавке у оконца дремал Булат. Демира окликнула его, удивившись, как слабо прозвучал её голос. Он вздрогнул, метнулся к ней, подхватил за плечи, помог приподняться, подсунул подушку под спину.
- На-кося, попей, - подал глиняную чашку с травяным отваром.
Она глотнула, разобрала вкус сушёной малины и зверобоя, лёгкую медовую сладость. Пригубила ещё и отставила чашку, не под силу было выпить всё разом.
- Костёр догорел? - спросила, хотя знала ответ.
- Мы уж курган над тем местом насыпали, - отозвался Булат и добавил, сожалея: - ты три дни в горячке провалялась.
- С горя заболеть недолго, - согласно кивнула Демира.
А ведь убийство родных, всего племени не прошло по ней такой немощью. Тогда достало крепости и на правителя броситься с жалким своим оружием, и насилие выдержать, и кнут. И от болезни сумела оправиться, и меч в руки взять, и обучилась владеть им, и обрушила на головы тех, кто отнял у неё всё.
А гибель Хрюши последний камень из-под ног выбила, потому что с приезда в Кирхук за него держалась, он твёрдой землёй был. А не стало его, и потеряла опору, не устояла, свалилась. Теперь подниматься надо, если отомстить хочет.
- Три дни, - повторила Демира, - спуская ноги на пол, - и чё там они? Ропщут, что командующая - тряпка, с горячкой слегла?
- Никто не ропщет, - усталостью был полон голос Булата, - пусть только попробуют, мы с Халзанкой им живо пасти позатыкаем!
- Только ты с Халзанкой? - уточнила Демира.
Хрюшин братишка оглядел её, покачал головой и принялся терпеливо загибать пальцы:
- Мирон, Буслай, Корнил, Йохим, Секач, Воля, Белян...
- Ладно, - оборвала она, - стало быть, не попрекают?
- Сказал же.
- Подай порты, - попросила Демира. Взяла чашку и допила отвар.
Булат скользнул равнодушным взглядом по её голым коленям, а прежде, увидев бы раздетой, глазами бы плавил, соловьём заливался, ласковых слов не жалея. А нынче угрюм. Ни до неё, ни до утех, ни до чего, горе глаза застит.
Встал, взял с лавки порты, протянул ей.
- Надо в Кирхук разведчиков выслать, - сказала Демира, - узнать, чем нынче дышит город, много ли солдат...
- Дышит? - переспросил Булат. - Ты смеёшься, что ли, начальница? Аль Магруф сапогом на горло встал горожанам, вздохнуть не смеют!
- Откуда знаешь? - она подтянула пояс, встала. - Никак убёг оттуда кто, доложились?
- Сам вчерась в разведчики ходил, - хмуро пояснил он, - баб своих проведать, ну, и прочее тоже...
- Проведал?
- Проведал, Демира! - его чёрные глаза теперь в упор на неё смотрели, застывшим, мёртвым взором, будто выгорело на их дне всё живое. - Задорка моя, ежели ты не знала, вдовой с малолетним дитём хозяйство вела. Дом добрый у неё был срублен, корова, курки. Так к ей наутро после резни две дюжины солдат на постой встали, обеда запросили. А она в котёл крысиного яда насыпала и перетравила всех. Не успела уйти, только в ворота, а ей навстречу ещё солдаты и увидали, что трапезная полна мертвяков. Мечами искрошили Задорку, бабы говорили, что хоронить было нечего, в простыню собрали, так на костёр и подняли.
- А дитё её? - оседая на лавку, спросила Демира.
- А мальчонку в колодезь бросили, - глухо выдохнул Булат, помолчал и заговорил дальше: - к Чаруше тоже подселились двое, и после обеда стребовали баню затопить. А потом и её саму в баню покликали, чтобы спинку потёрла, ублажила. Она и ублажила, лохань с кипятком на их опрокинула. Пока те варёные орали да по земле катались, выбежала со двора, а там уж другие. Она от их, а куда бежать, позади дом оставался, а левее мельня, она туда, на самый верх забралась, в окошко сиганула вниз и заразилась до смерти. Погибель выбрала, чтобы в руки их поганые не даться.
Демира хотела сказать, но слова не давались, лишь беззвучно шевельнулись побелевшие губы.
- К вечеру, - закончил Булат, - солдаты выгнали на площадь горожан и привели туда два десятка баб. Самых красивых выбрали. Сказали, что у кого солдаты на постое, то прежде дитё хозяйки будет еду пробовать, не отравлена ли. А потом баб тех повесили в назидание непокорным. И Липочку мою! - простонал чуть слышно. - Ни за что! Задорка с Чарушей хоть сколько-то поганцев на тот свет отправить успели! А Липа! Ничего не сделала! Она ж у меня девочка тихая, робкая, - Булат не мог дальше держаться, заплакал, торопливо отирая мелкие злые слёзы, - всё молчала, - прошептал, - улыбалась, никому зла не делала. Чистой девушкой взял её, а она с первой ночки и понесла... Не пощадили, что тяжёлая, повесили, как и прочих!
Демира бросилась к нему, обхватила, прижала к себе крепко, будто могла закрыть от беды и боли.
- Три бабы были, - вскрикнул Булат, - три! И троих ребят бы родили, а нынче ни одной не осталось! Были бабы, нету баб! Дети были бы, не дали детям родиться! Брат был, убили брата! Никого у меня нет больше, Демира! Только ты и Халзан!
- У меня тоже - только ты и Халзан! - она гладила его закаменевшие плечи, помогая выплакать горе. - Отомстим, за всё отомстим! За баб твоих, за Хрюшу, за моих сродников!
Булат отстранил её руки, отошёл, отёр глаза.
- Почти семь сотен солдат стоит в городе, - сказал жёстко, - цельный гарнизон! Жители перепуганы, шею разогнуть не смеют, работают на их глотки ненасытные. Когда пробрался в Кирхук, уж схоронили всех, дышать нечем было от дыма погребальных костров. И лица у горожан чёрные - от горя и копоти.
- Идём вниз! - велела Демира. - Совет держать будем! Но прежде к кургану меня сведи, где Хрюша лежит.
Она долго стояла и смотрела на земляной холм, и теперь Булат поддерживал её, обнимал, закрывал собой от ветра. Демиру шатало от слабости, она переплела свои пальцы с его, слышала, как он тяжело вздыхает, отвечая своим невесёлым мыслям. В груди болело, будто проглотила острый камень, и он застрял внутри, царапая рёбра, колол сердце. Нет Хрюши. И это навсегда.
Она повернулась, уткнулась лицом в грудь Булата. Не плакала, просто стояла, закрыв глаза, обдираясь щёкой о его грубую шерстяную безрукавку. Его ладони коснулись её головы, спустились вниз, погладили, убрали за ухо неровные пряди остриженных справа волос, поправили растрёпанную, неприбранную, одну теперь косу. Демира подняла голову, встретилась взглядом с его глазами – бесцветными, погасшими. Он молча взял её за руку и повёл обратно в крепость.
В трапезной комнате разбойники сидели за столом и играли в кости. Мирон подшивал пимы, Халзан рассматривал старую карту Кирхука и окрестностей, думал, сдвинув брови и запустив пальцы в густые кудри.
Демира подошла к нему, положила на плечи холодные руки. Он вскочил, повернулся к ней, обнял крепко.
- Замёрзла как! – охнул, сжав её ладони в своих. - Присядь, выпей вина, согрейся. Только вот в горячке металась, а на холод идёшь.
- Мы до Хрюши ходили, - пояснил Булат.
Принёс кувшин с вином, налил в деревянную чашу, подал Демире. Хлеба кус отрезал, сыру ломоть.
- Подкрепись, болезная.
- Похлёбка осталась от обеда, - вспомнил Халзан, - погреть? Поешь?
- Погрей, поем, - согласилась Демира.
Отпив глоток вина, она вдруг ощутила сильный голод и обрадовалась. Значит, отступила хворь, возвращаются силы.
Халзан к печи пошёл, а Демира придвинула к себе карту, задумалась, рассматривая изгибы дорог.
- Хлебай на здоровье, - Халзан поставил перед ней миску, - жидковата, последняя, а ты хлебца накроши.
- Спасибо, золотой, - она зачерпнула ложкой варево, принялась есть.
- Думки есть у тебя какие? - спросил он, перехватив её устремлённый на карту взгляд.
- Есть немного, - кивнула Демира, - дозоры исправно ставите? - спросила.
- Нравится мне наша командующая! - коротко рассмеялся Булат. - Какова, а? Только от жопы отлегло, тут же дозорных с нас справляет!
- Поговори мне! - привычно отругнулась она. - Так что? Ставите?
- Так не пальцем же деланы, Демира! - взвыл обиженный меньшой.
- Добро, - отозвалась она, - а на дороге ставите?
- На дороге - нет, - ответил Халзан.
- А надо бы!
- Людей мало, Демира! Хотя, пока ты хворала, полдесятка прибавилось!
- Полдесятка! - она облизнула ложку, улыбнулась. – Славный прибыток! Откуда они прибились? Никак с Кирхука бежать посчастливилось?
- Не, - махнул рукой Булат, - то деревенские!
- Деревенские? - лицо Демиры помрачнело. - Как дорогу нашли? Хрюша никому не велел о ставке сказывать! - добавила запальчиво. - Свои только и знали! А кто в городе к нам примкнул, те не ведали!
- Я их привёл, - сказал Булат, - когда с Кирхука шёл. В лесу встретил.
- Чужим путь сюда заказан! - жёстко напомнила начальница. - Никому теперь не верю! Сыщется слабый духом, сдаст нашу ставку!
- Не, - уверил меньшой брат, - эти не сдадут.
- Так, - Демира поднесла к губам миску, допила остатки похлёбки и отставила пустую посудину, - нужны дозорные на дороге в Магриб. Но прежде надо сыскать соглядатая в Кирхуке, чтобы беспрепятственно сюда приходил раз в седмицу, вести приносил. Или знал, как иначе известить, ежели самому пойти не сподручно. Нам нужна постоянная связь с городом. Ты в Кирхук как прошёл? - спросила Булата. - По озеру?
Он кивнул.
- Другой дороги-то нет. Ворота охраняют денно и нощно.
- А брод как сыскал? - удивилась Демира. - Со стороны воды-то как на брод выйти, в болоте не утопнуть?
- Кривжиной избы конёк крыши прямёхонько на брод глядит, - пояснил Булат, - надо лишь лодку на него править, и точнёхонько в брод упрёшься!
- Так ночью не видать же конька!
- Видать! - возразил меньшой. - Он на его болотных гнилушек навесил, какие в теми зелёным светятся!
- Ступени Кроноса к его подножию! – от сердца сказала Демира. - И после смерти помогает нам Кривжа! Добро! Стало быть, ждите гостей, псы государевы! Слушайте, - сказала товарищам, - поступим так...
Неделею позже задремавших постовых разбудил людской крик, погнал на главную площадь Кирхука. Солдаты растолкали толпу, пролезли вперёд и взору их предстало страшное зрелище.
Посреди площади рос большой старый орех. В его тени любили отдыхать торговцы, путники привязывали коней ко вбитым в ствол колышкам, в дни свадеб женихи украшали ветви дерева лентами. Верили, чем выше влезут, тем дольше проживут с супружницей в любви и согласии. Иные ленточки трепетали на самой верхушке, куда только кошке впору забраться.
А нынче на толстых нижних ветвях болталось в петлях восемь трупов. И у всех были изуродованы лица, вырезаны носы. Отряд Демиры передавал привет правителю, справлял поминки по атаману.
- Ка-ак? - взревел, наливаясь багровой яростью, командующий гарнизоном. - Откуда вошли? Живы, стало быть? Не утопли в болоте? Посты удвоить! Прочесать лес! Найти!
Того и надо было Демире, из города солдат выманить. Числом государевым воинам уступая, её отряд оставлял за собой первенство позиций, зная в лесу каждую тропу, каждый овражек. А солдаты топали по незнакомой местности наугад и попадали в хитроумно расставленные ловушки. Более сотни за неделю сгинуло.
Тогда отправил командующий гонцов в Магриб, но и те пропали на проклятой дороге. Не зная, как извести мятежный отряд, трясясь за свою шкуру, заперся начальник с остатками воинства в крепости, а в Магриб послал почтового голубя. Все худые вести честно обсказал, не страшась гнева правителя. Всё одно – кара: там плаха, тут разбойники вздёрнут и нос отрежут. И остался ожидать ответа да бессоницей маяться, вздрагивая в постели от каждого шороха.
В последнюю вылазку перехватили разбойники десяток солдат, везущих из Магриба в Кирхук две бочки крепкой медовухи. Люто бились. С Демирой всего трое были: Белян, Буслай и Секач. На каждого по два, а то по три противника выпало, но внезапность послужила союзницей мятежникам. Выскочили из леса, врубились в колонну, сразу положив четверых, и закипела битва. Когда сразили всех, оглядела атаманша товарищей своих, порадовалась, что живы, целы, лишь Буслайке вскользь по руке досталось. И велела в кучу свалить убитых, прямо на залитой кровью дороге. А после посымала с их голов шеломы и один на другой составила. Точно миски после знатной трапезы.
Разбойникам не по себе сделалось. К врагу нет жалости, но над мёртвыми зачем глумиться? Не по чести, не по-людски поступок! Мёртвые сраму не имут, но убил, и сведены счёты! Больше нечего делать!
- Это посланье Аль Магруфу! - сквозь зубы бросила Демира. - Пусть, когда увидит их, уразумеет всю глубину моего милосердия!
И никто из троих не посмел возразить в ответ.
Вернулись в ставку засветло, коней привели, богатую добычу. Обрадовались разбойники дубовым бочкам, будет чем горло промочить после ратных подвигов. Булат и Халзан дожидались свою начальницу, скрывая волнение, прогоняя худые мысли. Бросились навстречу, заключили в крепкие объятия.
- Обождите, замараю вас, - сказала Демира, отстраняясь, - кровь их поганую смою сперва.
- Хромаешь чего? - встревожился Халзан, увидев, как идёт она, припадая на левую ногу. - Ранена?
- Ушибла, - ответила она, - камня не заметила. Пошли на двор, - попросила, подавая ему кувшин, - полей, умоюсь.
После гибели Хрюши они мучительно нуждались в друг друге - Демира, Булат и Халзан. Точно, собравшись вместе, могли заполнить бездонную пустоту в душах своих. Подолгу молчали, сидя рядом, грелись, прильнув плечо к плечу.
Живой нрав Булата помалу брал своё, вытаскивал его из бездны отчаяния. Опять шутил меньшой, говорил скабрезное, восхвалял дивную красу командующей. Демира беззлобно отругивалась, грозилась разными карами. Только дальше слов дело не шло, не распускал Булатка руки, как в былые дни. Точно надломилось в нём что-то после гибели Хрюши и кирхукских женщин.
Демира принимала его дурачества так же спокойно и безучастно, как принимала молчаливую любовь Халзана. Средний брат не то, чтобы осмелел после гибели старшего, а просто держать в себе то, что сердце наполняло, не мог больше. И сейчас, глядя, как умывается Демира, замер, перестал воду лить и поставил наземь кувшин. Она обернулась недоумённо, окликнуть его хотела, а он опередил, взял в ладони её лицо, наклонился и коснулся губами её губ. Лишь на миг, чуть дотронулся и отстранился, будто сожалея, что опять сорвался, не устоял. Повернулся и в дом пошёл.
Так было уже, раза два или три. Молча подходил к ней, наклонялся, целовал, едва касаясь, и уходил.
Демира вздохнула, бросила на плечо утирку, пошла следом. Подойти бы к Халзану, обнять крепко, погладить застывшие плечи, прижаться губами к тёмным, пахнущим ветром и осенью кудрям, точно таким же, как у Хрюши... И Булат стоит у печи, скрестив на груди руки, отстранённый, далёкий, заледеневший в своём горе и своём одиночестве. Смотрит в никуда. Глаза - глубокие, чёрные, точно такие, как у Хрюши... И она - выжженая внутри, бессильная сделать первый шаг. Нет Хрюши, и жизни нет. Плывут по течению, как щепки разбитого кораблика, подхваченного ливнем.
- Мы медовуху-то будем нынче пробовать аль нет? - выдернул её из оцепенения весёлый голос Мирона. - А, командующая? Не зря, небось, везла-то, надрывалась?
- А ты всё туда же, старый мухомор! - подначил его Булат. - В твои года киселёк овсян ой хлебать да ложиться с петухами!
- Старый конь-то борозды не портит! - заершился Мирон.
- Но глубоко и не пашет! - осадил его языкастый меньшой.
- Так чё, командующая? - встрял и Буслай. - Распробуем трофей-то? Мне рученьку посечёну залечить надо, а то не усну!
- Да кто ж вам не даёт? - пожала она плечами. - На здоровье! Не упейтесь в дрова только!
- Сама-то спробуешь? - спросил Халзан.
- Чего ж отказываться? - она грустно улыбнулась. - Айда на стол накроем.
Собрали нехитрую трапезу, каша, сало, да хлеб. Притащили кадушку груздочков свежего посола. Не богаты запасы, но хлеба вволю, и то радует. Мирон выбил из бочки пробку, нацедил в ендову, хлебнул, крякнул, и довольно отёр седые усы.
- Ай, да начальница! Уважила! Хорошо зелье, крепко! За твоё здоровье пью! Сто лет живи без хвори!
- Сам не болей! - отозвалась Демира, отпивая медовухи и передала ендову сидящему рядом товарищу.
Так при прежнем атамане ещё заведено было: после удачной вылазки все пьют по очереди, по глотку из общей чаши. За дружеской беседой, толком и не поев, Демира осушила одну чарку, вторую и охмелела так, что за столом и уснула.
- От так командир! Пропил мундир! - заржал пьяный Мирон. - Нам сказала: "Не упейтесь", а сама-то!
- Ты у меня добалаболишь, пень трухлявый! - пригрозил Булат, едва ворочая языком.
- Демира! - позвал Халзан и легонько тряхнул её.
- Ага, достучишься, как же! - буркнул Мирон, окуная усы в медовуху. - Теперича до утра пановать будет!
Халзан встал, стащил с лавки беспробудно спящую начальницу, взял на руки и пошёл из трапезной.
- Э, стой! - рванулся следом конюх. - Куды ты попёр её?
- Да угомонись ты, мерин сивый! - Булат дёрнул его за рубаху, усадил обратно. - Чего он ей сделает? Разует да спать положит!
- И сам рядком лягет! - не унимался Мирон.
- Да чтоб ты обосрался в Солнцеворот! - в сердцах посулил меньшой. - Ступай! - махнул рукой в сторону лестницы. – Блюди, святоша старая! Не наблюй по дороге только!
- Срамоты не допущу! - уверил упрямец, стукнул себя кулаком в грудь, поднялся и, шатаясь, побрёл наверх.
- Чё припёрся? - нелюбезно встретил его Халзан. - Подсобить хошь? Ну, на, разувай её!
Он уже уложил Демиру на постель и снял один сапог с ноги, размотал портянку.
- Давай, иди сюда, мудя седая, - позвал Мирона, - разувай атаманшу далее, коль думаешь, я не справляюсь!
- Да не! - смутился конюх. - Я это! Чтобы порядок! Чтобы без блуда! А то ты с ей, как с зазнобушкой! А она командующая! Хрюша сам её атаманшей над всеми поставил!
- Ой, иди ты в жопу! - разозлился Халзан. - Командующая ваша лыка не вяжет! При ней остаюсь, не пользовать, пока дрыхнет в беспамятстве, а чтобы никакая собака спьяну не пристала! Ясно тебе? Таперича вали отседа! - отворил дверь и вышвырнул Мирона вон.
Сходил к себе, принёс тулуп, постлал на сундук, лёг. Не кровать, ноги не вытянешь, только так, к животу подогнувши. Полночи промаялся, ворочаясь, все бока измял, к утру только забылся сном. А когда проснулся, Демирино лоскутное одеяло, обвязанное по краям толстой шерстяной ниткой укрывало его до шеи, а её постель была пуста.