Глава 21

Зубр

В тот памятный осенний вечер Хрюша сидел за столом у открытого окна. Ерошил в раздумье густые кудри, разглядывая перекрестия дорог на развёрнутой карте. Демира, босая, в исподней рубашке, стояла, прислонившись щекой к нагретому солнцем ставню, и смотрела в темноту.

- Ветерок хладный, не застудись, - сказал атаман, не отрываясь от чертежа.

- Я не мёрзну, - отозвалась Демира, - а спать ляжем, прикрою. Ты за что нынче Булатку распекал? – вспомнила она.

- А ты не знаешь ещё? – Хрюша поднял голову, посмотрел на неё. – Троих баб измудрился обрюхатить! Троих, Демира!

- Ну, удалой! – рассмеялась она. – Покуражился на славу! Раздолье ему тут! И как теперь быть? Не разорваться же на троих?

- Вот и он так сказал! – вздохнул атаман. – «Мне что, разорваться, что ли?»

- А бабы?

- А бабы довольны! Он же каждую привечает, то работёнку какую справит, то подарунок принесёт.

- А разродятся, будет для всех отец-молодец? – Демира подошла к атаману, легонько погладила по закаменевшим плечам, снимая усталость.

- Выходит, так, - ответил Хрюша, - теперь-то что… Сделано уже!

- А Халзан один. - Ласковые ладони девушки спустились с его плеч на грудь, она потянулась вперёд, коснулась губами его виска.

Так исстрадалась сердцем, что подобно бескрайнему морю, щедра была на ласки, отдавая своё тепло и принимая его нежность. Когда вдвоём оставались, льнула к атаману, будто расставались надолго и только увиделись после долгой разлуки. Просто так рядом не сидела, непременно обнимет, погладит, поцелует. Глубоко трогала Хрюшу искренность её чувств, и, всякий день проживая, благодарил он богов за встречу с Демирой.

- Халзан потому один, что тебя любит, - честно сказал он.

- Я знаю, - ответила Демира, - но я с тобой.

- Сердцу не прикажешь, - согласился Хрюша, перехватил её ладони, тихонько сжал в своих, - это его выбор.

- Пойдём спать, - позвала она, подошла к кровати, наклонилась, взбивая подушку.

Хрюша потянулся, расправляя плечи, встал, шагнул к Демире, обнял её.

- А я тоже хочу, чтобы у нас были дети, - сознался смущённо.

- Сейчас? – фыркнула она. – Пока я вот так стою?

Атаман легонько толкнул её, роняя животом в подушки.

- А хоть бы и сейчас! – прошептал в ухо.

Демира хихикнула, перевернулась на спину. Чувствуя, как привычное возбуждение охватывает от близости его сильного тела, лишь вздохнула.

- Ох, Хрюша! Глаза бы на энту посудину не глядели! – сморщилась, показав на стоявшую на сундуке склянку с порошком, что дал ей Барсук. – Но как впускать детей в мир, полный зла и горя? Нет, милый, покуда голову Аль Магруфа саморучно на заборный кол не надену, буду глотать эту дрянь! – заявила решительно. - А вот когда очистим землю от мерзоты всей, изволь, хоть кажный год рожать стану!

- А силёнок хватит, кажный год-то? – расхохотался Хрюша, запуская руки под тонкое полотно её рубашки.

Демира притянула его к себе, поцеловала горячо и уверила:

- Хватит! И ещё останется!

Пожалел атаман, что про детей ей сказал. Обмолвилась она как-то, что порошок противородный нельзя долго пить. Упредил лекарь, что на всю жизнь можно неплодной остаться. А нынче время вон какое лихое. Демире довершить месть нужно, поквитаться сполна. Никак нельзя сейчас дитя зачинать. А он напомнил ей о том, что и так тяготило.

Она в ту ночь отдавалась ему особенно жарко, всецело, неистово. А после не отпускала, оплела руками и ногами, притянула к себе.

«Как в последний раз», - подумал Хрюша и испугался своих мыслей, погнал их прочь.

- Демира, я тяжёлый. - Он отстраниться хотел, а она лишь крепче к нему прижалась.

- Нет, - прошептала едва слышно, - засыпай…

- Да не уснём мы так! – рассмеялся атаман.

Перевернулся, потащил за собой Демиру, что она на нём теперь оказалась, откинул прядь волос с её лица, вгляделся в глубокую темень глаз.

- Что тебя тревожит? Скажи!

- Ничего, милый! – прошептала она и засмеялась дурашливо, зарываясь носом в его бороду. – Просто жизнь коротка, и я радуюсь близости с тобой!

И опять холодок пробежал по спине атамана. Точно худое пророчество услышал.

- Спи, ласточка, - сказал, огладил её плечи, - утро вечера мудренее. Пройдёт ночь, унесёт тревогу.

Демира никогда с ним не спорила, слушаясь, как сильного и мудрого учителя. Яростная в битвах, бешеная в погонях, не признающая над собой никаких королей и богов, атаману она подчинялась беспрекословно, с тихой радостью. Её доверие бесконечно трогало Хрюшу, и любил он её безумно, жизни без неё не представляя.

Она подлезла ему под руку, как всегда делала, улеглась удобно. Коснулась губами его обнажённой груди – на поцелуи не скупилась, где достанет, там и поцелует. И всё просто у неё выходило, как и должно быть.

- Спи, ласточка, спи, - повторил атаман, крепче прижимая её к себе.

- Как тебя зовут? – спросила она.

- Хрюша, - отозвался он, прекрасно понимая вопрос.

- Нет, - пояснила Демира, - по-настоящему – как?

- Хрюша меня зовут, - подтвердил он, - спи, милая.

Она сонно зашептала молитву, благодаря Солнце за прожитый день и прося нового рассвета, потом задремала.

Яркий свет пробудил Демиру. Она приподнялась, взглянула в оранжевое зарево, пылающее в щелях оконных ставен, потёрла глаза и опустила голову обратно на подушку, желая досмотреть прерванный сон. И тут же вскочила, осознав страшную явь.

- Хрюша! – тряхнула атамана. – Проснись! Беда!

Он вскинулся и тотчас слетел с постели.

- Одевайся! – приказал, хватая порты.

С улицы доносились крики, беготня. «Не пожар это!» - поняла Демира.

- Хрюша! – Её голос сорвался, прозвучал глухим стоном.

Он обернулся. Лишь на миг пересеклись их взгляды, но Демира успела увидеть в его глазах отражение всех прожитых с нею дней, с того зимнего вечера, как приехала она в Кирхук, и доныне.

Едва успели рубахи натянуть, в штаны впрыгнуть да в сапоги босые ноги всунуть, как в комнату вбежал Халзан.

- Атаман, измена! – прокричал, прислонился к стене, выдыхая, опустил замаранный кровью меч. – Государевы солдаты в городе!

- Ты ранен? – метнулась к нему Демира.

- Цел, - отозвался он, отёр мокрый лоб, - поспешите! Нужно уходить, бой не выстоять, их слишком много!

Они бросились к двери одновременно, атаман и его ученица-супружница. И остановились, схватили друг друга за руки, взглянули глаза в глаза. Демира рванулась к Хрюше, но на них смотрел Халзан. Он тотчас же отвернулся, побежал по лестнице вниз, но она помнила, что сказал атаман накануне. «Он тебя любит». И проморгала миг, не решилась, а потом уже поздно было. Хрюша лишь сжал крепче её ладони, отпустил и побежал вслед за братом. И не поцеловала его Демира, в этот последний прощальный раз не поцеловала.

Выскочила на улицу, сшиблась грудью с Булатом. Он придержал её, прижал на миг к себе, огладил торопливо по лицу, по плечам, схватил за руку, потянул.

- Туда, Демира, туда! - Толкнул в закоулок меж домами. – Быстрее! Хрюша!

- Тут я! – откликнулся атаман.

– Давай к болоту! Город полон солдат! С двух сторон вошли! Кто-то открыл ворота, пока мы спали!

- А дозорные? – спросила Демира.

Булат вёл их тёмными переулками, крики солдат слышались позади, бряцанье оружия, брань и проклятия, алые сполохи освещали ночное небо. Дым стлался над городом, в носу першило от запаха гари.

- Перебиты или перетравлены дозорные! – отозвался меньшой, тяжело дыша от быстрого бега. – Я от Задорки своей шёл да думал, до Чаруши дойтить аль не будить уже, ночка тёмная! И тут облава! Сотнями в город ворвались! Тех хлопцев, что ближе к крепости жили, всех поперерезали! В дома врывались, мужиков секли, бабы с детьми на улицу бегли, голосили! Схватился было с ворогами, да куда там! Ну, уложил троих, а их несть числа! Насилу ноги унёс, и до вас! Халзанку вот поднять прежде успел!

- А остальные? – в бессильной ярости прорычал Хрюша.

- К болоту тикают кто как может, окольными тропами! Свалка в городе, брат, бой нам не выстоять, тьмища солдат государевых! Только уходить! – ответил Булат и вздохнул горестно: - Ох, Задорка моя, Чаруша, Липонька! Бабы мои, бабы!

- Не до баб им! – зло сказал Халзан. – Буди милостивы боги, не тронут! Мы им нужны!

- Не тронут? – взревела Демира и грязно выругалась. – Да сожгут дотла Кирхук, как деревню мою, и не оглянутся!

- Не сожгут! – отрезал Хрюша. – Последний град на севере Киммерии, далее леса и болота, а там готы-варвары! Аль Магруф не дурак! Мы такую крепость отстроили, приграничный гарнизон! Не станет он палить её! А бабы не дуры тоже, как за космы на плаху потащат, так скажут, что силой мои люди их служить да ублажать заставили! Чтоб живыми остаться да детей сберечь, всё на нас перевалят, нет у них другого выхода!

- Да и какая разница теперь? – досадливо отмахнулся Халзан. – Проглядели изменников в городе! Не один был и не два, много, слаженно действовали! Связь держали, стало быть, с правителем, обо всём заранее условились!

- Ах, пропади пропадом! – И Хрюша выбранился последними словами. – Всё впустую! Собаки трусливые! Рабами жили, рабами и сдохнут! Не могут иначе, без плети хозяйской!

Дома кончились, далее пустошь пролегала. Серп убывающей луны тускло освещал каменистую, неплодную землю, исстари никто не селился тут, а дальше ещё два ряда домов стояли, и город спускался вниз, к болоту. Ту сторону и стеной обносить не стали, на что брёвна да силу людскую тратить? Для чужаков неприступна, кто брода не знает.

- Атаман, скорее! – послышалось позади. – Солдаты по пятам идут!

Надсадно кашляя, из переулка вынырнул Мирон, следом Буслай, Пыряк, ещё с полдюжины своих, и последним прибежал Бардаш, тяжело ступая, покачиваясь и держась за бок.

- Ранен? – спросил Халзан.

- Стрела, - прохрипел разбоник. – Дойду до брода, не боись! – уверил.

- Ох, шибче, ребятушки, шибче! - поторопил Булат.

И они почти успели пересечь пустошь, когда из-за домов вылетел отряд лучников и обрушил на беглецов дождь стрел.

У кого щиты при себе были, те успели закрыться, прочим оставалось лишь петлять по-заячьи, спасаясь от смертоносного железа. Доспехи остались в брошенных домах, некогда было надевать да зашнуровывать. Поднятые с постелей, в порты на ходу впрыгивали, иные в исподнем бежали, едва успели мечи похватать.

Домчали до последних окраинных домов, навстречу два мужика с факелами выскочили:

- Туда, атаман, туда! – прокричали. – Там брод! – И побежали вперёд, освещая дорогу.

Позади кто-то охнул, простонал болезненно, выкрикнул проклятье.

- Давай, давай! – послышался сорванный голос Мирона. – Шевели копытами! В лодке перевяжу!

Опять вскрикнул кто-то, выдохнул задавленно. Эта стрела метче прежней оказалось, пал замертво сражённый разбойник.

- Вставай, Пров, подымайся! – метнулся к нему товарищ.

- Оставь, - прокричал Пыряк, - убит он! Свои ноги уноси! – И задохнулся, вскинул руки, рухнул наземь.

Стрела прошила его шею, острый наконечник торчал из горла, роняя с острия густые красные капли.

Кончились дома. Беглецы к болоту выскочили, похватали припасённые крепкие берёзовые слеги.

- Ступайте, ступайте, храни вас боги! – мужик, что вёл их, помянул имя Кроноса, осенил отряд знамением.

- С нами давайте! – позвал Хрюша. – Не пощадят они вас!

- А баб, детей на кого кинем? – спросил второй, ругнулся, плюнул в сторону. – Ступайте! – повторил. – Задержим их! Там ещё за сараем четверо наших сховались, дадим бой! Ничего! – сказал, перехватив взгляд Демиры. – Хоть умрём достойно! Не трусливыми собаками, а воинами! Свободными!

Она бросилась к нему, обняла крепко.

- Помолись за наши души Солнцу, - попросил он и робко коснулся губами её лба, так, как припадают к святыне.

У неё дыхание перехватило, колючими тисками сжало грудь. С того чёрного дня, когда отряд Аль Магруфа выжег селение солнцепоклонников, никто не напоминал Демире о её боге и её вере. А этот деревенский мужик помнил, чтил и творил обряды златому лику Солнца.

- Помолюсь! – обещала она, кивнула, прощаясь, и сошла с берега.

Болотная грязь чавкнула под ногами, скрыла сапоги по щиколотку, потащила вниз. Демира рванулась, вытаскивая ноги. Холодная дрожь скользнула по спине, страх поднялся, схватил липкой лапой, стиснул горло.

- Сюда, сюда, - Булат схватил её за локоть, потянул, - за мной иди, след в след, поняла? – И она почувствовала твердь земли под собою.

- Я за ней, - отозвался Халзан, - придержу, коль оступится.

- Я держусь! – Демира обернулась, кивнула ему. – Всё, нашла дорогу.

Хрюша ступил на тропу последним.

Недалеко уйти успели, когда выбежали на берег солдаты.

- Бей их! – заорали, но железо не достало беглецов, слишком дальним оказалось расстояние.

И помня о наказании государевом за то, что упустили мятежников, солдаты бросились в топь, и тогда стрельный град достиг своей цели.

Атаман последним шёл, закрывая широкой спиной маленький отряд, и принял всю силу подлого удара на себя. Качнулся вперёд, зашатался, и вопль Халзана: «Братка!» далеко разнёсся над болотом и утонул в страшном крике Демиры:

- Хрюша!

- Куда? – заорал Булат, схватил её, метнувшуюся в сторону, и рывком затащил обратно на узкую полосу брода. – Нельзя! Нет назад пути!

- Хрюша! – орала Демира, вырываясь и давясь слезами.

- Вперёд, топай, давай! – Булат прескверно выбранился и потащил её за собой. – Дальше чистая вода пойдёт, лодки там! До них бы добраться! – Темень скрывала текущие по его щекам слёзы.

Халзан подхватил обмякшее тело атамана, на себе поволок. Хрюша оставался в сознании, пытался что-то сказать, но все силы ушли на то, чтобы облегчить брату задачу, помочь довести себя.

Демира тащилась впереди, вздрагивая, сгибаясь в рыданиях, Булат следил, чтобы она не сошла с тропы, и сам беззвучно плакал, отираясь суетно, размазывая грязь по щекам.

Хрюша спас их всех, закрыл спиной, будто щитом, своей жизнью заплатил за их право встретить новый рассвет. Толку-то, что вопили в шаге от берега солдаты, бессильные вырваться из топкого плена. Размахивали руками, ища опору, рвались вперёд, но увязали всё глубже. Молились, рыдали, захлёбывались болотной жижей, принимая холодную беспощадную смерть.

Разве окупят их поганые души жизнь атамана и тех, кто собой прикрыл отход отряда, и других, кто сложил головы в Кирхуке?

Позади осталась заболоченная бухточка, дальше чистая вода пошла, и лодки качались на ровной глади. Тяжёлые камни, как якорь, опущенные на дно, удерживали их, не давали унести течению. Разбойники спешно рассаживались, разбирали вёсла. Мирон схватил Демиру, бросил на скамью. Булат помог Халзану втащить в лодку Хрюшу. С полдюжины стрел торчало из его спины, кровь пропитала шерстяную рубаху, стекала вниз, промочила порты, в сапогах хлюпала.

Мирон сел на дно лодки, принял на колени большое, бессильное сейчас тело атамана. Халзан осторожно уложил брата на живот, стиснув зубы, вытащил первую стрелу. Хрюша глухо застонал, Демира вскрикнула, метнулась к нему, огладила его лицо, волосы, обхватила голову, целуя, мешая слёзы с кровью.

Халзан схватился за другую стрелу, но тихий голос атамана остановил его:

- Не надо, братка… Смертный час близок, не хочу новой боли…

Отчаянный крик Демиры перекрыл плеск воды под вёслами. Разбойники гребли, уплывая от города, не видя за пеленой слёз берега в предрассветной дымке.

- Не умирай! – молила Демира, зацеловывая окровавленные Хрюшины руки. – Только живи! Доплывём до берега, лекаря сыщем… Потерпи, милый!

- Тише, ласточка, помолчи, - судорога исказила лицо атамана, - не плачь, послушай меня.

- Всё, не плачу, слушаю, - дрожащими руками она отёрла мокрые щёки, - говори, Хрюша, говори.

Его рука крепко сжала её руку, и голос прозвучал твёрдо, привычно для командующего:

- Теперь ты главная. Ты сумеешь всех объединить, не дашь упасть. Ты знаешь как. Вы, - обратился к братьям и прочим разбойникам, - слушайтесь её. А ты, - взглянул на неё сурово и закончил, - до конца иди! И тогда только остановись, когда увидишь у ног своих пепел костей Аль Магруфа! Поняла меня?

- Да, атаман! Всё исполню, клянусь! – Она склонила голову, коснулась губами его лба.

Хрюша поднял руку, дотронулся до её волос, погладил.

- Ты лучшее, что со мной случилось, - сказал.

- Не надо! – рыдания сжали ей горло.

- Сказала, плакать не будешь! – напомнил атаман.

- Не буду, не буду! – уверила она, спешно вытирая глаза.

Осознание неотвратимого сжало грудь ледяными тисками, и Демира жадно всматривалась в родные черты, боясь прослушать, пропустить последнее, что он скажет. Важное, то, что всю жизнь в себе несут и открывают лишь на исходе её.

И он сказал. Справившись с очередным накатом боли, разомкнул побелевшие губы и прошептал:

- Зубр я, Демира. Зубром меня нарекли.

Она задохнулась в крике, затряслась в плаче, кусая кулаки, обхватила его плечи, прижалась к ним мокрой щекой.

- Не плачь… - слова прозвучали последним выдохом.

- А-а-а! – заорала Демира, приподняла тяжёлое тело, затрясла в припадке слепого отчаяния. – Вставай, атаман! Вставай, веди свой отряд! А-а-а! Боги! Как можете вы быть такими безжалостными?! Солнце! Где твой свет?! Куда ты смотришь?! Вставай, Хрюша! Вставай!

Её, обезумевшую в горе, не трогали, не мешали выкричаться и, обессилев, рухнуть на дно лодки рядом с мёртвым атаманом. Когда перестала рыдать, сорвав голос, и застыла неподвижно, Халзан приподнял её, грязную, опустошённую, молча усадил себе на колени, обнял, закрывая от ветра полой своей дохи, и так доплыли они до берега.

Она ни слова более не проронила, ни слезинки, вдаль смотрела сухим, оцепеневшим взглядом, и её руки как лёд холодны были и не согрелись от рук Халзана.

Молча причалили к берегу, изладили носилки, положили на них тело атамана и зашагали на север. В лесном гарнизоне оставались верные люди, и отдохнувшие, сильные кони жевали в стойлах овёс, амбары не пустовали, оружия было в достатке. Вот только пешком до ставки цельный день идти, но, коль богам угодно будет, дойдут. Не битва вымотала маленький отряд, гибель начальника. Оттого брели медленно, придавленные горем, шатались, вздыхали и бормотали проклятия.

И заслышав топот копыт, опустили на землю носилки, подняли мечи, готовые встать в свою последнюю битву. Но не вражья конница выехала на опушку, свои. Симон, конюх, водил скакунов в ночное, пока стояли последние тёплые дни, и помощников с собою двоих взял.

Симон башковитый мужик был. Завидев зарево над городом, смекнул разом, что не пожар это, а вероломное нападение. И зная, что иного выхода из крепости нет, кроме как по болоту, повёл табун к озеру, спеша оказать подмогу атаману. Опоздал.

Сражённые горькой вестью, преклонили табунщики колени, постояли подле мёртвого тела.

- Что теперь? – спросил Симон. – И кто у нас главный?

- Я, - отозвалась молчавшая до того Демира.

- Ты? – Никлас, молодой и дерзкий разбойник, сощурил глаза, оглядел её. – Нами станет командовать баба? Это кто так сказал?

Халзан дёрнулся, Булат рот открыл, да молвить не успел, она вперёд метнулась, прыгнула на Никласа, с ног сшибла, села сверху, придавив коленями к земле.

- Что ты имеешь против, пёс? – взревела, локтем надавив ему на горло. – В атаманы не гожусь, по-твоему? Слабой меня считаешь? На силу проверить не хочешь? Может, сразимся? Победишь, принимай отряд под начало!

- Пусти! – простонал Никлас. – Бешеная!

- Ещё одно крамольное слово услышу, прирежу! – пригрозила Демира, поднимаясь.

- Оставь его! – Халзан подошёл, тронул её за плечо.

- Нас мало! – простонала Демира в отчаянии. – Из пяти сотен, что город держали, не наберётся и пяти десятков, притом с теми, что в ставке остались! Нас адски мало, ты понимаешь? И хуже всего, что мы врозь!

Никлас встал, отряхнул сухую глину с кафтана, потрогал шею, поморщился.

- Я в главари не рвалась! – жёстко прозвучал голос новой начальницы. – То была последняя воля атамана! Меня над всеми поставил! Не его! – показала на Халзана. – И не его! – кивнула в сторону Булата. – Выбрал бы кого из братьев, не перечила бы, сама бы его слушалась! Но он велел мне! И слушаться будете меня! Все! А кто противничать посмеет, железа отведает! Ясно? – рявкнула так, что мирно пасущиеся на опушке кони, всхрапнули, подавшись назад, заржали в испуге.

- Ну, коль на то воля атамана, - пробормотал Никлас, сплюнул, утирая кровь с разбитых губ.

При себе предпочёл держать мысли о том, кем приходилась Хрюше эта пришлая девка. Полюбовница, подстилка, шлюха. Разума лишился начальник, поддавшись велению плоти, похоть затуманила ему глаза. Должно, и погиб, её прикрывая, а умирая, над отрядом возвеличил. Мыслимое ли дело? Вперёд пропустил эту голодранку, братьев единородных подвинул!

- Вот такие, как ты, - Демира ткнула ему пальцем в грудь, - отворили ворота города государевым солдатам! Такие, как ты, маловерные, чёрное от белого не отличающие, пустили псу под хвост труды всего лета! Мы город в руках держали! Оставалось хлеба сжать, и всё! Сытая зимовка ждала! Ни одна собака к нам бы не сунулась, отбились бы, вчистую бы их расхлестали! Нет же, нашлись козьи морды! Лучшей доли возжелали! На что соблазнились? Думали, богато наградит правитель? Вельможный титул пожалует? Кому? Предателю? Да их головы первыми и полетели, когда солдаты в ворота входили! Не дурак Аль Магруф и не нужны ему люди, которые нынче нашим, а завтра вашим за медный грошик спляшут! И мне не нужны! – отрезала.

Прищурилась зло, оглядела отряд, спросила:

- Может, ещё кто думает, что я в атаманы не годна?

Тишина была ей ответом. Ни слова не сказали разбойники, стояли и смотрели на неё, ожидая решения. Молчание нарушил Мирон:

- Не об том хлопотать надо, кому повыше забраться, а об том, чтоб друг за дружку держаться! Смуту меж собой посеем, нас всех перещёлкают поодиночке! Тебя Хрюша командующей избрал, так тому и быть! Командуй!

- Мирон, тебе этого пустобрёха поручаю! – указала Демира на молодого разбойника. – Нет ему доверия! Глаз с него не спускай! В караул не ставь! В бои не бросай! Пущай в ставке сидит, чёрную работу выполняет!

- Демира! – Никлас бросился к ней. – Что ж так наказуешь-то? – взвыл в отчаянии. – Ведь при старом атамане разве где я окарал в бою? Разве смалодушничал? За что ж опала такая?

- За язык твой поганый! – отрубила она. – Ничё, потаскаешь воду, поколешь дровишки, подраишь котлы, подумаешь. Будешь вести себя должным образом, вернёшься в воинский строй! – И махнула рукой, давая понять, что разговор окончен. – По коням! – приказала. – Благодарю тебя, Симон, - в пояс поклонилась конюху, - ко времени твой табун! Теперь, коль богам угодно будет, к полудню до ставки доскачем! В путь!

Демира ещё в дороге почувствовала слабость, да свалила всё на переход и страшное потрясение утратой. И в ставку прибывши, ощущая жар и биение пульса в висках, не подумала передохнуть, отлежаться, а поднялась наверх, в ту комнатку, где случилась их первая с Хрюшей близость, куда за лето наезжали так часто. Достала из сундука рубаху, ту самую, что расшивала атаману сестрица. Когда и атаманом ещё не был и не Хрюшей, а Зубром звался.

Зубр! Имя-то какое, грозное, сильное, под стать старшему из братьев, первенцу. Зубром был, а стал Хрюшей, свинячью кличку носил, приняв удар вражьей сабли в лицо.

Так и не узнала Демира, в бою получил он своё увечье или пытали, глумились над ним люди государевы. Всё в тайне держалось, имя своё настоящее и то лишь перед смертью открыл атаман.

Демира вздохнула, так что в груди рвануло, заболело. Но слёз не было, все выплакала. Внутри, будто в огромном пустом зале с высокими сводами, метался, разбиваясь о стены, гулко выл ветер. Демира взяла рубаху, порты новые, суконные, утирку и спустилась вниз. Вместе с братьями, молча, с сухими глазами обмыла и обрядила того, кого мужем считала и любила, чей авторитет чтила и не роняла себя, слушая и подчиняясь.

Разбойники сложили за крепостью высокий погребальный костёр, прочие хлопотали, варили кулеш, выкатили бочонок вина из погреба на помин души атамана.

Хрюшу подняли на золотыми нитями затканное покрывале, сложили на груди руки, подали в ладони колосья пшеницы, золотые монеты. Потом разбойники подходили по очереди и что-нибудь оставляли в ногах атамана. Последний, прощальный дар. Кинжал, стрелу, златый перстень, пояс с красивой пряжкой.

Что отдать было Демире? Хрюша не дарил ей украшений, знал, ненавистны ей драгоценности. Не носила она ни ожерелья, ни серёжек, что особенно дороги были, принятые из рук любимого. Топорик бы положить на костёр погребальный, тот самый, что куплял ей ещё в Магрибе Ливий, каким она зимой от смерти спасла атамана. В череп лучнику врубила, и стрела, предназначенная главарю разбойников, не достигла цели, воткнулась в бревно стены.

В Кирхуке остался топорик, доспехи и лук со стрелами, лишь меч успела схватить в спешке.

Демира приблизилась к смертному одру. Долго смотрела на спокойное лицо атамана. Чистый белый лоскут закрывал то место, где прежде нос был, скулы заострились, резче очертился подбородок, и длинные, пушистые ресницы, что любой девке в радость, смягчали грозный образ, делая его тихим, торжественным.

Демира протянула руку, дотронулась кончиком пальца до Хрюшиных ресниц, погладила, чувствуя, как стынет сердце от холода мёртвого лица под рукой. Не мягкое живое тепло небритой щеки ощутили пальцы – твёрдость и неподатливость остановившегося бытия.

Опять пришли слёзы, полились легко по проторённой дороге, без судорожных всхлипов, без криков и проклятий. И жар, паливший виски, сполз на лоб, сжал брови, стекая в глаза.

Демира перебросила на грудь косы, длинные, ниже пояса, вынула из ножен кинжал, отхватила правую у самого затылка и положила в изножье покойного, к прочим дарам. Она слышала, как тихо ахнули разбойники, различила голос Булата среди прочих голосов и благоговейный страх в нём и склонила голову, сложила ладони, читая молитву.

Подошёл Мирон, окропил тело атамана розовым маслом, и Демира едва на ногах удержалась, такой сильной волной подкатила дурнота к горлу.

Розы, опять розы! Розовые лепестки наполняли мраморную ванну в купальне Аль Магруфа, когда готовили в утеху государю молодую жрицу. С того дня аромат роз казался Демире тошнотворным, связанным с болью, тленом, смертью. И сейчас - мёртвый главарь разбойников и сладкий, фальшивый, праздный запах.

Булат подал ей факел, Демира поднесла огонь к краю покрывала. Парча вспыхнула, пламя быстро побежало по ней, спустилось вниз, жадно пожирая сухие ветки, вверх поднялось, скрывая в оранжевых лепестках лицо атамана.

Взревел победно огонь, дыма столп взвился к небу, качнулась земля под Демирой, и не удержалась она на ногах, рухнула в беспамятстве перед пылающим погребальным костром.